Виктор Матьеров – Обмен (страница 3)
Хайнер помрачнел. Он долго смотрел на Геннадия, не меняя выражения лица. Потом, не спеша, поставил кружку на стол.
— Ваша дочь рассказывала вам о проекте? Что именно вы знаете о том, что здесь происходит?
Геннадий помолчал секунду.
— Почти ничего. Мы давно не общаемся. Знал только название — Somnex. Слышал, что что-то про сны. Услышал про аварию — и прилетел.
— Тогда зачем лезете? — в голосе Хайнера появилась новая нотка, острая и внимательная. — Человек, который ничего не знает об объекте, трижды за сутки пытается на него проникнуть. Профессионально, замечу. Объясните мне это.
— Потому что там моя дочь, — просто сказал Геннадий.
Хайнер потёр усталые глаза.
— Мы работаем. Клянусь вам, из Франкфурта и Мюнхена привезли лучших спецов по нейроинтерфейсам. Но... — он запнулся, подбирая слова. — Любая электроника в радиусе пятидесяти метров от главного холла сходит с ума. Чем ближе к центру, тем хуже. Дроны теряют связь и падают на газон. Проводные кабели связи выгорают от какого-то дикого индукционного импульса уже на тридцатом метре. Мы слепы.
— Любая техника, — зацепился за фразу Геннадий. Его мозг инженера тут же вычленил главное. — А что происходит с людьми? С живыми людьми, которые заходят в этот радиус?
Хайнер долго молчал, барабаня пальцами по столу. Наконец, неохотно выдавил:
— Засыпают. Двое моих ребят из первой волны патруля зашли в вестибюль через разбитое стекло в первые часы. Мы успели вытащить их лебедками, они сейчас в медицинском боксе. Живы. Пульс, дыхание — всё в норме, как при глубоком сне. Но добудиться до них невозможно. Ни нашатырь, ни адреналин не работают.
— Значит, человек может войти. — Геннадий подался вперёд, его глаза лихорадочно блеснули. — И физически его тело не умирает. Значит, можно зайти, дойти до рубильника и выйти. Дайте мне чертежи распределительного щита и план здания.
— Господин Волков... — Хайнер тяжело вздохнул и покачал головой. — Вы не понимаете. Мы не можем этого позволить. Это самоубийство.
— Понимаю всё, — Геннадий покосился на кофеварку у стены. — Угостите? Ночь длинная.
— Конечно, — Хайнер поднялся, потянулся к кружкам.
Гена воспользовался моментом. Под кипой распечаток лежал небольшой жетон на тонкой цепочке — корпоративный пропуск с логотипом Primordial Tech. Он потянул шнурок и аккуратно убрал жетон в карман.
— Я знаю, на что иду, — Геннадий резко поднялся со стула, давая понять, что разговор окончен. — Спасибо за кофе, господин Хайнер.
Где-то там, за толстыми бетонными стенами, которые сейчас поливал немецкий дождь, его Поля лежала с закрытыми глазами. Смотрела свой дурацкий сон. Или чужой. Он ведь не понимал в этом ничего.
Геннадий понимал одно: комплекс проектировали умные люди, экранировали по высшему разряду, сигнал не должен был пробить внешние стены. Но что-то пошло не так. Защита лопнула, и эта дрянь вырвалась наружу. Пытаться взломать систему извне, швыряясь в неё радиосигналами — всё равно что стучать зубочисткой в танковую броню. Нужно было действовать изнутри. Вручную.
Около четырёх утра он пошёл напролом.
Никаких хитростей, никаких подтягиваний на заборах. Гена просто дождался момента, когда у восточных ворот началась пересменка. Двое охранников повернулись к нему спинами — один прятал огонёк сигареты в кулаке от дождя, второй что-то отмечал в планшете. Ворота были приоткрыты — туда только что заехала служебная машина снабжения.
Геннадий вытащил из кармана жетон и повесил на шею поверх пальто. Лого Primordial Tech смотрело вперёд. Он выпрямился и пошёл — не пригибаясь, не торопясь. Один из охранников у ворот обернулся, скользнул взглядом по жетону и отвернулся обратно к планшету.
Ему удалось пройти метров двадцать по мокрому газону, прежде чем мир вокруг него потерял звуки. Шум дождя стих, словно кто-то повернул ручку громкости до нуля. Ноги в тяжёлых ботинках вдруг стали свинцовыми, ватными, непослушными.
Ещё десять метров. Земля под ногами резко накренилась, уходя куда-то влево. Перед глазами поплыли серые маслянистые пятна.
Геннадий упал на колени, чувствуя, как мокрая трава холодит ладони. Сознание стремительно ускользало, затягиваемое в гигантский водоворот. Он успел сжать кулаки и прошептал пересохшими губами:
— О, Аллах, прибегаю к тебе от зла шайтана...
А затем мир окончательно погас.
Глава 2
Часы на стене показывали ровно 9:00.
Мимо него, тяжело ступая стоптанными резиновыми сабо, прошёл санитар в зеленоватом халате. Толкал перед собой металлическую каталку с горой сложенного постельного белья, от которого слабо пахло прачечной и сыростью. Левое колесо поскрипывало мерно: скрип... скрип... скрип... Геннадий смотрел ему вслед, пока каталка не свернула за поворот.
Коридор душил. Запах хлорки въелся в рецепторы, перемешавшись с приторным, сладковатым ароматом тления, у которого не было названия. Линолеум под ногами был протёрт до серой плеши. Правый подлокотник сломанного стула покачивался, и этот люфт казался единственной осязаемой вещью в мире.
Он бросил взгляд на часы. 9:00:01.
За дверью напротив была реанимация. За дверью была Лена. Он сжимал пальцы так, что белели суставы, отчаянно надеясь на чудо — лишь бы выкарабкалась, лишь бы задышала.
— Всё же будет хорошо, да? — донеслось справа.
Гена повернул голову. Молодой парень лет двадцати сидел, занеся руку над карманом рюкзака, откуда высовывалась потрёпанная книжка. Вытащил её, тоскливо полистал пару страниц и убрал обратно. Его движения и голос говорили о панике, овладевшей им. Волнение за родного человека всегда заразительно. Пока он не заразил остальных и так эмоционально подавленных посетителей, Геннадий хотел подбодрить парнишку.
Не ответил ему. Посмотрел на часы. 9:00:02.
Там, в тумане дальнего освещения, врач разговаривал с женщиной. Плечи женщины судорожно вздрагивали в такт рыданиям, она медленно, без сил опустилась на жёсткую дерматиновую банкетку. Слов не было слышно, но Геннадию и так всё было понятно.
Посмотрел на часы. 9:00:03.
Тяжёлая дверь реанимации отворилась. Из неё вышел доктор. Его очки с погнутой, косой дужкой съехали на кончик носа. В глазах не было сочувствия — только сухая, вымотанная констатация.
— Геннадий. Мы сделали всё, что могли. Большего, чем уже сделали, не сможем сделать. Всё остальное на руках Создателя. Я не должен подобного говорить... но обнадеживать тоже не могу. Шансов почти нет. Максимум несколько дней или часов до неизбежного.
Доктор продолжал открывать рот, но звуки растворялись, превращаясь в низкочастотный гул. Земля под больничными стульями начала крениться, уходя из-под ног.
Домой он не добрался — его туда принесло, словно наводнением. Он не помнил ни дорог, ни лиц. Внутри стояла звенящая пустота. Лены больше нет. Врач сказал яснее некуда — всё, это конец. Для Геннадия дом теперь казался чужим, мёртвым и покинутым.
Трава между плитками садовой дорожки, которая ещё утром была едва заметна, теперь стояла по колено — густая, сочная, обвивающая лодыжки, словно пытающаяся удержать его, не пустить. Каждая вещь здесь кричала о ней. Каждый взгляд выхватывал знакомое и снова бил в одну точку — Лена.
На кухне он на автомате щёлкнул кнопкой чайника. Стоял и смотрел, как закипает вода. А потом увидел её бокал — высокий, стеклянный, с остатками засохшего чая на дне. Она пила только из него. Всегда. Геннадий завороженно смотрел на этот тёмный ободок на стекле. Чайник с щелчком вскипел и выключился, окутав кухню паром. Геннадий так и не налил воду. Без неё даже глоток воды казался предательством.
Вышел во двор, задыхаясь от нехватки воздуха. Встал у яблони у самого забора. Лена несколько раз просила постричь — говорила, что дерево слишком разрослось, затеняет огород, лишает света её посадки. Он всё откладывал, вечно не хватало времени. Теперь тяжёлые ветки свисали почти до самой земли, как плакучие ивы, словно оплакивали хозяйку, которой больше никогда не суждено здесь пройти.
Геннадий сбежал обратно в дом. Захлопнул дверь, отсекая шум нарастающего ветра. Упал на диван, рука сама, повинуясь многолетней привычке, потянулась к журнальному столику за пультом. На мгновение пальцы застыли в воздухе. Пульта не было. В груди разлилась чёрная, леденящая пустота: он поймал себя на том, что хотел громко, на весь дом позвать её и спросить, где пульт. Встал, подошёл к телевизору, включил его кнопкой на корпусе.
Шёл сериал. Обычный женский сериал с громкой, навязчивой музыкой и крупными планами плачущих актрис. Лена смотрела его уже третий раз — говорила, что там хорошо играют, что ей нравятся персонажи. Геннадий тогда ворчал, не понимал, как можно смотреть одно и то же трижды, уходил в гараж. Теперь этот чужой закадровый смех и наигранные слезы жгли мозг. Зачем всё это, если её жизнь оборвалась?
Выключил. Прошёл в спальню и лёг на кровать. Уткнулся лицом прямо в подушку.
Духи. Её духи. Слабый, едва уловимый шлейф лаванды и чего-то весеннего. Она уехала в больницу три недели назад, но подушка всё ещё хранила этот запах. Он вдыхал его, и каждая молекула этого аромата жгла лёгкие, превращаясь в чистую, невыносимую вину. Он не уберег. Не досмотрел. Откладывал яблоню, откладывал разговоры, откладывал жизнь. Навалилась тяжёлая, чёрная тоска, из которой не было возврата. Жить дальше без неё было незачем.