Виктор Мари Гюго – Ган Исландец (страница 4)

– Он приехал и уехал сегодня вечером.

– Сегодня вечером… сегодня вечером!.. Но где же он остановился? Куда отправился?

– Он сошел с коня на пристани у Спладгеста и переправился в Мункгольм.

– А!.. Кто бы мог думать, что он так близко… Но зачем его понесло в замок? Что он делал в Спладгесте? Вот поистине странствующий рыцарь! А виноват в этом все я: к чему было давать ему такое воспитание? Мне хотелось, чтобы он был свободен, несмотря на свое сословие…

– Ну, нельзя сказать, чтобы он был рабом этикета, – заметил Поэль.

– Да, но зато он раб своих прихотей. Однако тебе пора отдохнуть, Поэль… Скажи мне, – вдруг спросил генерал, на лице которого появилось выражение озабоченности, – вы порядком колесили?

– Нет, генерал, мы прибыли сюда прямо из Бергена. Мой барин был не в духе.

– Не в духе! Что бы это могло произойти у него с родителем? Может быть, ему не по душе этот брак?

– Не знаю, но говорят, что его светлость настаивает на этом браке.

– Настаивает! Ты говоришь, Поэль, что вице-король настаивает? Но если он настаивает, значит, Орденер противится.

– Не могу знать, ваше превосходительство, только мой барин был не в духе.

– Не в духе? Ты хоть знаешь, как принял его отец?

– В первый раз – это было в лагере близ Бергена – его светлость сказал ему: «Я не часто вижу вас, сын мой». – «Тем отраднее для меня, государь и отец мой, – ответил мой барин, – если вы это замечаете». Затем он представил его светлости подробный отчет о своих поездках по северу, и вице-король одобрил их. На другой день, вернувшись из дворца, мой барин сказал: «Меня хотят женить, но сперва мне необходимо повидаться с генералом Левином, моим вторым отцом». Я оседлал лошадей, и вот мы здесь.

– Правда ли, мой добрый Поэль, – спросил генерал голосом, дрожащим от волнения, – он назвал меня своим вторым отцом?

– Точно так, ваше превосходительство.

– Горе мне, если этот брак не пришелся ему по сердцу! Я готов скорее впасть в немилость у короля, чем дать свое согласие. А между тем это дочь великого канцлера обоих королевств!.. Да, кстати, Поэль: известно ли Орденеру, что его будущая теща, графиня Алефельд, со вчерашнего дня находится здесь инкогнито и что сюда же ждут самого графа?

– Я не слыхал об этом, генерал.

– О! – пробормотал старый губернатор. – Он, должно быть, знает об этом, если с такой поспешностью оставил город.

Благосклонно махнув рукой Поэлю и отдав честь часовому, который сделал ему «на караул!», генерал, еще более озабоченный, вернулся в свое жилище.

Глава V

Когда тюремщик, пройдя винтовые лестницы и высокие комнаты башни Шлезвигского Льва, открыл наконец дверь камеры, которую занимал Шумахер, первыми словами, коснувшимися слуха молодого человека, были:

– Вот наконец и капитан Диспольсен.

Старик, который произнес эти слова, был одет в шерстяную черную симарру[3] и сидел спиной к двери, облокотившись на рабочий стол и поддерживая голову руками. В глубине комнаты над кроватью виднелся разбитый гербовый щит, а вокруг порванные цепи орденов Слона и Даннеброга; опрокинутая графская корона была прикреплена под щитом, и два обломка жезла, сложенные крест-накрест, дополнили собой эти странные украшения. Старик и был Шумахер.

– Нет, это не капитан, – ответил тюремщик и, обратившись к молодому человеку, добавил: – Вот узник.

Оставив их наедине, он захлопнул дверь, не услыхав слов старика, который заметил резким тоном:

– Я никого не хочу видеть, кроме капитана.

Молодой человек остановился у дверей, а узник, ни разу не обернувшись и думая, что он один, снова погрузился в молчаливую задумчивость, потом вдруг вскричал:

– Капитан, наверное, изменил мне! Люди!.. Люди похожи на кусок льда, который араб принял за бриллиант. Он тщательно спрятал его в свою котомку, когда хотел вынуть, не нашел даже капли воды…

– Я не из тех людей, – промолвил молодой человек.

Шумахер быстро вскочил.

– Кто здесь? Кто подслушивал меня? Какой-нибудь презренный шпион Гульденлью?..

– Граф, не злословьте вице-короля.

– Граф! Если из лести вы так титулуете меня, ваши старания бесплодны. Я в опале.

– Тот, кто говорит с вами, не знал вас во время вашего могущества, но тем не менее он ваш искренний друг.

– И все же чего-нибудь хочет добиться от меня: память, которую хранят к несчастным, всегда измеряется видами, которые питают на них в будущем.

– Вы несправедливы ко мне, благородный граф. Я вспомнил о вас, вы же меня забыли. Я Орденер.

Мрачные взоры старика сверкнули радостным огнем. Невольная улыбка, подобная лучу, рассекающему тучи, оживила его лицо, обрамленное седой бородой.

– Орденер! Добро пожаловать, скиталец Орденер! Тысячу крат благословен путник, вспомнивший узника!

– Однако вы забыли меня? – спросил Орденер.

– Я забыл вас, – повторил Шумахер мрачным тоном, – как забывают ветерок, который, пролетая мимо, освежил нас своим дуновением. Счастливы мы, что он не превратился в ураган и не уничтожил нас.

– Граф Гриффенфельд, – возразил молодой человек, – разве вы не рассчитывали на мое возвращение?

– Старый Шумахер ни на что не рассчитывает. Но тут есть девушка, которая еще сегодня заметила мне, что восьмого мая минул год с тех пор, как вы уехали.

Орденер вздрогнул.

– Как, великий боже! Неужели ваша Этель, благородный граф?

– А то кто же?

– Ваша дочь, граф, удостоила считать месяцы со времени моего отъезда! О! Сколько печальных дней провел я с тех пор! Я объездил всю Норвегию: от Христиании вплоть до Вардхуза, – но путь мой всегда направлен был к Дронтгейму.

– Пользуйтесь вашей свободой, молодой человек, пока есть возможность, но скажите мне наконец: кто вы? Мне хотелось бы знать вас, Орденер, под другим именем. Сын одного из моих смертельных врагов носит это имя.

– Быть может, граф, этот смертельный враг более доброжелателен к вам, чем вы к нему.

– Вы не отвечаете на вопрос, но храните вашу тайну: может быть, я узнаю со временем, что плод, утоляющий мою жажду, – яд, который меня убьет.

– Граф! – вскричал Орденер раздражительно. – Граф! – повторил он тоном мольбы и укора.

– Могу ли я довериться вам, – возразил Шумахер, – когда вы постоянно держите сторону этого неумолимого Гульденлью?..

– Вице-король, – серьезно перебил молодой человек, – только что отдал приказание, чтобы впредь вы пользовались безусловной свободой внутри башни Шлезвигского Льва. Эту новость узнал я в Бергене, и, без сомнения, вы немедленно получите ее здесь.

– Вот милость, на которую я не смел рассчитывать, о которой ни с кем бы не решился говорить, кроме вас. Впрочем, тяжесть моих оков уменьшается по мере того, как возрастают мои лета, и когда старческая дряхлость превратит меня в развалину, мне скажут: «Ты свободен». – Старик горько усмехнулся и продолжил: – А вы, молодой человек: сохранили ли вы свои безумные мечты о независимости?

– В противном случае я не был бы здесь.

– Каким образом прибыли вы в Дронтгейм?

– Очень просто: на лошади.

– А в Мункгольм?

– На лодке.

– Бедный безумец! Бредит о свободе и меняет лошадь на лодку. Свою волю приводит он в исполнение не своими членами, а при посредстве животного или вещи, но между тем кичится своей свободой!

– Я заставляю существа повиноваться мне.

– Позволять себе властвовать над известными существами – значит, давать другим право властвовать над вами. Независимость мыслима лишь в уединении.

– Вы не любите людей, достойный граф?

Старик печально рассмеялся:

– Если плачу, то о том, что я человек, а смеюсь над теми, кто утешает меня. Если вы еще не знаете, то убедитесь впоследствии, что несчастье делает человека недоверчивым подобно тому, как удачи делают неблагодарным. Послушайте, вы прибыли из Бергена: скажите, какой благоприятный ветер подул на капитана Диспольсена? Должно быть, счастье улыбнулось ему, если он забыл меня.

Орденер пришел в мрачное смущение.