Виктор Мари Гюго – Ган Исландец (страница 5)

– Диспольсен, граф? Я нарочно прибыл сюда поговорить с вами о нем, зная, что он пользуется вашей доверенностью…

– Моей доверенностью? – с беспокойством прервал узник. – Вы ошибаетесь. Никто в мире не пользуется моей доверенностью. Правда, в руках Диспольсена находятся мои бумаги, бумаги чрезвычайно важные. По моей просьбе он отправился к королю в Копенгаген, и даже я должен признаться, что рассчитывал на него больше, чем на кого-либо другого, так как во время моего могущества не оказал ему ни малейшей услуги.

– Да, благородный граф, я его видел сегодня…

– Ваше смущение подсказывает мне остальное: он изменил.

– Он умер.

– Умер!

Узник скрестил руки, голова упала на грудь, затем, устремив взор на молодого человека, тихо произнес:

– Не говорил ли я вам, что счастье улыбнулось ему!..

Обратившись к стене, на которой висели знаки его низвергнутого величия, он махнул рукой, как бы для того, чтобы удалить свидетелей горя, которое он пытался побороть.

– Не о нем скорблю я: одним человеком меньше или больше, не все ли равно, – и не о себе: чего мне терять? – но дочь моя, моя злополучная дочь!.. Я буду жертвой этого гнусного заговора, а тогда что станется с дочерью, у которой отнимут отца?..

Он c живостью обернулся к Орденеру.

– Каким образом он умер? Где вы его видели?

– Я видел его в Спладгесте, но неизвестно, сам ли он покончил с собой или был убит.

– А это чрезвычайно важно узнать. Если он был убит, я знаю, откуда направлен был удар, и тогда все пропало. Диспольсен вез мне доказательства заговора, затеянного против меня, которые могли бы спасти меня и погубить моих врагов, но они сумели их уничтожить!.. Несчастная Этель!..

– Граф, – сказал Орденер, – завтра я скажу вам, каким образом он умер.

Не ответив ни слова, Шумахер проводил выходившего из комнаты Орденера выражавшим такое спокойствие отчаяния взором, которое ужаснее спокойствия смерти.

Очутившись за дверью камеры узника, Орденер не знал, в какую сторону направиться: наступила ночь, и в башне царила темнота.

Отворив наудачу первую попавшуюся дверь, он вошел в длинный коридор, освещенный лишь луной, которую то и дело закрывали быстро пробегавшие мягкие облака. Ее печальный свет падал по временам на узкие высокие окна, рисуя на противоположной стене как бы длинную процессию призраков, которые разом являлись и исчезали в глубине галереи.

Молодой человек медленно перекрестился и направился на красноватый свет, слабо мерцавший в конце коридора.

Дверь была полуоткрыта. Девушка, коленопреклоненная перед простым алтарем в готической молельне, читала вполголоса молитвы Святой Деве: простодушные, но возвышенные, в которых душа, возносясь к Матери всех скорбящих, просила только ее заступничества.

Девушка была одета в черный креп и белый газ, словно желала показать, что дни ее до сих пор протекали в горестях и невинности. Несмотря на ее скромный костюм, на всем существе ее лежал отпечаток натуры исключительной. Ее глаза и длинные волосы были черны как смоль – красота редкая на Севере; ее взоры, блуждавшие по сводам часовни, казалось, скорее были воспламенены экстазом, чем потушены сосредоточенностью в самой себе. Словом, это была дева с берегов Кипра или полей тибурских, облеченная в фантастические покровы Оссиана и распростершаяся пред деревянным крестом и каменным алтарем Спасителя.

Узнав молящуюся, Ореденер вздрогнул и чуть не лишился чувств.

Она молилась за своего отца – низвергнутого властелина, за старца узника и покинутого всеми, и громко прочла псалом освобождения.

Она молилась и за другого, но Орденер не слыхал имени того, за кого она молилась; не слыхал, так как она не произнесла этого имени, только прочла гимн Суламиты, супруги, ожидающей супруга и возвращение возлюбленного.

Орденер отошел от двери. Он благоговел перед этой девственницей, мысли которой летели к нему; молитва – таинство великое, и сердце его невольно переполнилось неведомым, хотя и мирским восхищением.

Дверь молельни тихо отворилась, и на пороге появилась женщина, белая в окружающей ее темноте. Орденер замер на месте, страшное волнение охватило все его существо. От слабости он прислонился к стене, все члены его дрожали, и биение сердца раздавалось в ушах.

Проходя мимо, молодая девушка услышала шорох плаща и тяжелое, прерывистое дыхание.

– Боже!.. – вскричала она.

Орденер кинулся к ней; одной рукой поддержав девушку, другой он тщетно пытался удержать ночник, который выскользнул у нее из рук и потух.

– Это я, – нежно шепнул он.

– Орденер! – вскричала девушка, когда звук голоса, которого она не слыхала целый год, коснулся ее слуха.

Луна, выглянувшая из-за облаков, осветила радостное лицо прекрасной девушки. Робко и застенчиво освободившись из рук молодого человека, она сказала:

– Это господин Орденер?

– Это он, графиня Этель…

– Зачем вы называете меня графиней?

– Зачем вы зовете меня господином?

Девушка замолчала и улыбнулась; молодой человек замолчал и вздохнул.

Этель первая прервала молчание:

– Каким образом очутились вы здесь?

– Простите, если мое присутствие огорчает вас. Мне необходимо было переговорить с графом, вашим отцом.

– Итак, – сказала Этель взволнованно, – вы приехали сюда только для батюшки?

Орденер потупился: этот вопрос показался ему слишком жестоким.

– Без сомнения, вы уже давно находитесь в Дронтгейме, – продолжила девушка укоризненным тоном, – отсутствие в этом замке не казалось вам продолжительным.

Орденер, уязвленный до глубины души, не ответил ни слова.

– Я одобряю вас, – продолжила узница голосом, дрожавшим от гнева и печали, и добавила несколько надменно: – Но надеюсь, что вы не слыхали моих молитв.

– Графиня, – ответил наконец молодой человек, – я их слышал.

– Ах, господин Орденер, нехорошо подслушивать таким образом.

– Я вас не подслушивал, благородная графиня, – тихо возразил Орденер, – а слышал.

– Я молилась за отца, – продолжала девушка, не спуская с него пристального взора и как бы ожидая ответа на эти простые слова.

Орденер хранил молчание.

– Я также молилась, – добавила она, с беспокойством следя, какое действие производят на него ее слова, – я также молилась за человека, который носит ваше имя, за сына вице-короля, графа Гульденлью. Надо молиться за всех, даже за врагов наших.

Этель покраснела, чувствуя, что солгала; но была раздражена против молодого человека и думала, что назвала его в своих молитвах, тогда как назвала лишь в своем сердце.

– Орденер Гульденлью очень несчастлив, благородная графиня, если вы считаете его одним из ваших врагов, но в то же время слишком счастлив, занимая место в ваших молитвах.

– О нет, – сказала Этель, смущенная и испуганная холодностью молодого человека, – нет, я не молилась за него… Я не знаю, что делала, что делаю. Я ненавижу сына вице-короля, я его не знаю. Не смотрите на меня так сурово: разве я вас оскорбила? Неужели вы не можете простить бедной узнице, вы, который проводит жизнь подле какой-нибудь прекрасной благородной женщины, такой же свободной и счастливой, как и вы!..

– Я, графиня!.. – вскричал Орденер.

Этель залилась слезами, и молодой человек кинулся к ее ногам.

– Разве вы не говорили мне, – продолжала она, улыбаясь сквозь слезы, – что ваше отсутствие не казалось вам продолжительным?

– Кто? Я, графиня?

– Не называйте меня таким образом, – сказала она тихо, – теперь я ни для кого уже не графиня, и тем более для вас…

Орденер с живостью поднялся на ноги и не смог удержаться, чтобы в страстном порыве не прижать девушку к груди.

– О, моя обожаемая Этель, называй меня твоим Орденером!.. – вскричал он, останавливая свой пламенный взор на заплаканных глазах Этели. – Скажи, ты любишь меня?..

Ответа девушки слышно не было, так как Орденер, вне себя от восторга, сорвал с ее губ вместе с ответом эту первую ласку, этот священный поцелуй, которого пред лицем Всевышнего достаточно для того, чтобы соединить на веки два любящих существа.

Оба остались безмолвны, находясь в одном из тех торжественных моментов, столь редких и столь кратких на земле, когда душа как бы вкушает нечто из небесного блаженства. В эти неизъяснимые мгновения две души беседуют между собой на языке, понятном только для них одних; тогда все человеческое молчит, и два невещественных существа таинственным образом соединяются на всю жизнь в этом мире и навеки в будущем.

Этель медленно освободилась из объятий Орденера, и, освещенные бледным светом луны, они в упоении смотрели друг на друга. Пламенный взор молодого человека сверкал мужественной гордостью и храбростью льва, в то вермя как полуоткрытый взор девушки исполнен был тем смущением, той ангельской стыдливости, которая в сердце девственницы нераздельна с восторгами первой любви.

– Сейчас, в этом коридоре, – произнесла наконец Этель, – вы избегали меня, мой Орденер?