Виктор Мари Гюго – Ган Исландец (страница 6)

– Нет, не избегал; я подобен был тому несчастному слепцу, который, когда после долгих лет возвратилось к нему зрение, на минуту отворачивается от дневного света.

– Ваше сравнение более подходит ко мне, потому что во время вашего отсутствия мое единственное утешение заключалось в моем несчастном отце. Эти долгие дни провела я, утешая его и, – прибавила она, потупив глаза, – надеясь на вас. Я читала моему отцу сказание Эдды, а когда он разочаровывался в людях – Евангелие, чтобы по крайней мере не терял веры в Небо; затем я говорила ему о вас, и он молчал – доказательство его любви к вам. Но когда я по целым вечерам бесплодно просиживала у окна, глядя на дорогу, по которой проезжали путешественники, и на гавань, куда приплывали корабли, с горькой улыбкой качал он головой, а я плакала. Темница, где до сих пор я провожу мои дни, стала мне ненавистной, несмотря на то что со мной был отец, который до вашего появления составлял для меня все, но вас не было и я страстно жаждала неведомой для меня свободы.

В глазах девушки, в ее простодушной нежности и милом запинании ее речи дышала прелесть, не выразимая человеческими словами. Орденер слушал ее с мечтательным наслаждением существа, перенесенного из мира реального в мир идеальный.

– А я, – сказал он, – теперь не хочу той свободы, которую вы не можете разделять со мной.

– Как, Орденер, – с живостью откликнулась Этель, – вы не оставите нас более?

Этот вопрос вернул молодого человека к действительности.

– Милая Этель, я должен оставить вас сегодня же. Завтра я снова увижусь с вами и завтра же покину, для того чтобы, возвратившись, не покидать более.

– О! – вскричала с тоской девушка. – Новая разлука!..

– Повторяю вам, моя ненаглядная Этель: я скоро возвращусь, чтобы вывести вас из этой тюрьмы или похоронить в ней себя вместе с вами.

– В тюрьме вместе с ним! – прошептала она. – О, не обманывайте меня. Могу ли я надеяться на такое блаженство?

– Каких клятв нужно тебе? Чего ты от меня хочешь? – вскричал Орденер. – Скажи мне, Этель, разве ты не жена моя?

В увлечении страсти он крепко прижал ее к своей груди.

– Твоя, – слабо прошептала она.

Два благородных чистых сердца отрадно бились друг против друга, делаясь еще благороднее, еще чище.

В эту минуту грубый взрыв хохота раздался позади них. Человек, закутанный в плащ, открыл потайной фонарь, который держал под полой, и вдруг осветил фигуру испуганной и смущенной Этели и надменно изумленное лицо Орденера.

– Смелей, смелей, прекрасная парочка! Но мне кажется, что, слишком мало проблуждав в стране Нежности и не проследовав по всем изгибам ручья Чувств, вы чересчур кратким путем достигли хижины Поцелуя.

Читатели, без сомнения, узнали уже поручика, страстного поклонника мадемуазель Скюдери. Оторванный от чтения «Клелии» боем часов полуночи, которых не слыхали наши влюбленные, он отправился сделать ночной обход башни.

Проходя в глубине восточного коридора, он услышал звук голосов и приметил два призрака, двигавшихся в галерее при лунном свете. По природе смелый и любопытный, он спрятал под плащом свой фонарь, неслышными шагами приблизился к привидениям и своим грубым хохотом потревожил их сладостное упоение.

В первую минуту Этель хотела было бежать от Орденера, но затем, вернувшись к нему и как бы инстинктивно ища защиты, спрятала свое вспыхнувшее личико на груди молодого человека.

Орденер с величием короля поднял голову и сказал:

– Горе тому, кто осмелится потревожить и опечалить мою Этель!

– Вот именно, – сказал поручик. – Горе мне, если я имел неловкость испугать нежную Маидану.

– Господин поручик, – сказал Орденер надменным тоном, – я советую вам молчать.

– Господин наглец, – парировал тот, – я советую вам молчать.

– Послушайте! – вскричал Орденер громовым голосом. – Понимаете ли вы, что только молчанием можете заслужить себе прощение?

– Тibi tuа[4], – ответил поручик. – Возьмите назад свои советы и сами молчанием заслужите мое прощение.

– Молчать! – вскричал Орденер голосом, от которого дрогнули оконные стекла, и, опустив трепещущую девушку в одно из старых кресел коридора, крепко схватил руку офицера.

– О, мужик! – сказал поручик и насмешливо, и раздражительно. – Вы не примечаете, что рукава, которые вы так безбожно мнете, из самого дорогого авиньонского бархата?

Орденер пристально взглянул на него.

– Поручик, мое терпение гораздо короче моей шпаги.

– Понимаю, мой храбрый молодчик, – сказал офицер, иронически улыбаясь, – вам хотелось бы, чтобы я оказал вам эту честь. Но знаете ли, кто я? Нет-нет, как хотите, князь против князя, пастух против пастуха, как говорил прекрасный Леандр.

– И если сказать «трус против труса», – возразил Орденер, – то я все же не имел бы чести помериться с вами.

– Я рассердился бы, мой уважаемый пастушок, только если бы вы носили мундир.

– У меня нет ни галунов, ни аксельбантов, поручик, но зато есть сабля.

Молодой человек, гордо откинув плащ за плечо, надел шляпу и схватился за эфес своей сабли, но Этель, испуганная грозной опасностью, с криком ужаса и мольбы бросилась к нему на шею.

– Вы поступаете благоразумно, прекрасная девица, не желая, чтобы я проучил этого молодчика за его дерзость, – промолвил поручик, который бесстрашно принял оборонительную позу при угрожающем движении Орденера, – так, как Кир, поссорясь с Камбизом, хотя, быть может, я делаю слишком большую честь этому вассалу, сравнивая его с Камбизом.

– Ради самого неба, господин Орденер, – прошептала Этель, – не делайте меня причиной подобного несчастья… – И прибавила, подняв на него свои прекрасные глаза: – Орденер, умоляю тебя!..

Орденер медленно вложил в ножны полуобнаженную саблю.

– Клянусь честью, рыцарь, – вскричал поручик, – я не знаю, имеете ли вы право на это звание, но даю вам этот титул, так как мне кажется, что вы его заслуживаете. Клянусь честью, мы поступаем согласно законам храбрости, но не рыцарства. Девица права: поединок, который чуть было не завязался у нас, не должен происходить в присутствии дам, – хотя, не во гнев прелестной девице будь сказано, дамы могут быть причиной его. Теперь мы можем только условиться относительно duellum remotum[5], и, как обиженный, вы имеете право назначить время, место и оружие. Мой острый толедский клинок или меридский кинжал к услугам вашей тяпки, вышедшей из кузниц Ашкрота, или охотничьего ножа, закаленного в озере Спарбо.

Отсроченный поединок, который офицер предложил Орденеру, пользуется правом гражданства на Севере, откуда, по мнению ученых, ведет свое начало обычай дуэли. Самые знатные вельможи предлагали и принимали duellum remotum. Поединок откладывался на несколько месяцев, иногда даже на несколько лет, и в продолжение этого промежутка времени противники обязаны были ни словом, ни действием не касаться того, что послужило поводом к вызову.

Таким образом, например, в любовной интриге соперники не имели права видеться с предметом их страсти ввиду того, чтобы обстоятельства дела оставались в одном и том же положении, и в этом отношении полагались на рыцарскую честность. То же самое происходило и на древних турнирах, когда судьи поединка, считая закон рыцарства нарушенным, бросали жезл на арену. В ту же минуту сражающиеся останавливались, но вплоть до разъяснения недоразумений шпага победителя ни на волос не отделялась от шеи побежденного.

– Итак, рыцарь, – промолвил Орденер после минутного раздумья, – мой секундант уведомит вас о месте.

– Прекрасно, – ответил поручик, – тем более что я до тех пор успею побывать на бракосочетании моей сестры, и, таким образом, вы будете иметь честь драться с шурином благородного вельможи, сына вице-короля Норвегии, барона Орденера Гульденлью, который, по случаю этого блестящего союза, как говорит Артамена, получит титул графа Данескиольда, чин полковника и орден Слона; я же, как сын великого канцлера обоих королевств, без сомнения, буду произведен в капитаны.

– Хорошо, хорошо, поручик Алефельд, – терпеливо перебил Орденер, – но вы еще не капитан, сын вице-короля не полковник… а сабля всегда останется саблей.

– А мужик всегда мужиком, как бы вы его ни шлифовали, – пробормотал сквозь зубы офицер.

– Рыцарь, – произнес Орденер, – вам должны быть известны законы рыцарства. Вы не войдете более в эту башню и сохраните строжайшее молчание относительно сегодняшнего происшествия.

– Относительно молчания вы можете положиться на меня: буду нем, как Муций Сцевола, когда держал в огне свою руку. В башню тоже никто не будет ходить: ни я, ни один из аргусов гарнизона, – так как я только что получил приказание оставить впредь Шумахера без надзора – приказание, которое обязан был сообщить ему сегодня же вечером, но не успел, провозившись с новыми краковскими сапожками (приказание, сказать между нами, довольно неблагоразумное). Хотите посмотреть мои сапожки?

Во время этого разговора Этель, убедившись, что противники успокоились, и не понимая, что значит duellum remotum, исчезла, тихо шепнув на ухо Орденеру:

– До завтра.

– Я бы попросил вас, поручик Алефельд, чтобы вы помогли мне выйти из крепости.

– Охотно, – отвечал офицер, – хотя уже довольно поздно, или, лучше сказать, очень рано. Но каким образом раздобудете вы лодку?

– Это уж моя забота, – возразил Орденер.