Виктор Мари Гюго – Ган Исландец (страница 3)

Глава III

– Эндрю, распорядись, чтобы через полчаса подали сигнал к тушению огня. Серсилл сменит Дукнесса у главной подъемной решетки, а Мальдивий пусть станет на платформе большой башни. Необходим строжайший надзор со стороны башни Шлезвигского Льва. Не забудьте также в семь часов выстрелить из пушки, чтобы подняли цепь в гавани… нет-нет, я забыл, что ждут капитана Диспольсена. Напротив, надо зажечь маяк и посмотреть, горит ли Вальдерлонгский: об этом уже послано туда приказание, – а главное, чтобы была готова закуска для капитана. Ну, теперь все… ах нет, чуть не забыл: посадите на два дня под арест второго стрелка Торика Бельфаста, который пропадал где-то целый день.

Эти приказания отдавал сержант под черными, закоптелыми сводами Мункгольмской гауптвахты, находившейся в низкой башне, высившейся над главными воротами крепости.

Солдаты, к которым он обращался, бросали игру или поднимались с коек, спеша исполнить приказание, и на гауптвахте водворилась тишина.

Через минуту мерный плеск весел послышался со стороны залива.

– Ну, должно быть, это капитан Диспольсен, – пробормотал сержант, открывая маленькое решетчатое окошко, выходившее на залив.

Лодка действительно причалила к железным воротам крепости.

– Кто там? – окликнул сержант хриплым голосом.

– Отвори! – был ответ. – Мир и безопасность.

– Вход воспрещен! Есть ли у вас пропуск?

– Есть.

– А вот посмотрим. Если же вы налгали, клянусь всеми святыми, я заставлю вас отведать воды залива. – Затем, отвернувшись и закрыв окошко, он прибавил: – Однако это не капитан!

Свет блеснул за железными воротами; ржавые запоры заскрипели, засовы были подняты, и, приотворив калитку, сержант принялся рассматривать пергамент, предъявленный ему новоприбывшим.

– Проходите, – проговорил он, но поспешно прибавил: – Впрочем, позвольте вам надо оставить здесь бриллиантовую пряжку вашей шляпы, так как в государственные тюрьмы нельзя входить с драгоценными украшениями. В регламенте ясно сказано, что только «король и члены королевской фамилии, вице-король и члены его фамилии, епископ и командиры гарнизона исключаются из этого правила». Вы наверняка не обладаете ни одним из этих титулов?

Молодой человек без возражений отстегнул пряжку и кинул вместо платы рыбаку, который доставил его к крепости. Лодочник, опасаясь, чтобы он не раскаялся в своей щедрости, поспешил широким пространством моря отделить благодеяние от благодетеля.

В то время как сержант, ворча на неблагоразумие правительства, злоупотребляющего правом входа в государственные тюрьмы, задвигал тяжелые засовы и мерный стук его ботфортов раздавался на ступенях лестницы, что вела на гауптвахту, молодой человек, перекинув плащ через плечо, быстрыми шагами прошел под черными сводами низкой башни, миновал длинный плац-парад и артиллерийский парк, где находилось несколько старых негодных кулеврин[2], которые можно видеть теперь в Копенгагенском музее. Предупрежденный окликом часового, он подошел к подъемной решетке, которая поднята была для осмотра его пропуска.

Отсюда в сопровождении солдата он, ни на минуту не задумываясь и словно хорошо знакомый с местностью, направился по диагонали одного из четырех квадратных дворов, примыкавших по бокам к главному круглому двору, посреди которого высилась обширная круглая скала с башней под названием «замок Шлезвигского Льва», где и был заключен своим братом Рольфом Карликом герцог Шлезвигский, Джоатам Лев.

Мы не станем описывать здесь Мункгольмскую башню, тем более что читатель, заключенный в государственную тюрьму, пожалуй, станет опасаться, что оттуда нельзя спастись через сад. Опасение напрасное, так как замок Шлезвигского Льва, назначенный для высокопоставленных узников, между прочими удобствами доставлял им возможность прогуливаться в довольно обширном запущенном саду, где среди скал вокруг высокой тюрьмы и в ограде крепостных стен росли кусты остролиста, несколько старых тисов и черных сосен.

Поравнявшись с подножием круглой скалы, молодой человек взошел по грубо вырубленным в ней ступеням, которые вели к одной из башен ограды, служившей входом в центральное здание, и громко затрубил в медный рог, полученный у часового опускной решетки.

– Отворите, отворите! – с живостью закричал голос изнутри. – Это, наверно, окаянный капитан!..

Дверь отворилась, и новоприбывший, войдя в плохо освещенную комнату готической архитектуры, приметил молодого офицера, небрежно развалившегося на груде плащей и оленьих шкур близ одного из тех ночников с тремя рожками, которые наши предки подвешивали к розеткам потолка, но который в эту минуту стоял на полу. Богатство и изысканная роскошь его костюма составляли разительный контраст с голыми стенами и топорной работы мебелью комнаты.

Не выпуская книги из рук, он полуобернулся к вошедшему.

– Это вы, капитан? Добро пожаловать! Без сомнения, вы не предполагали, что заставляете ждать человека, не имеющего чести вас знать, но мы скоро познакомимся поближе, не правда ли? На первых порах дозвольте мне выразить вам мое искреннее сожаление, что вы вернулись в этот гостеприимный замок. За тот недолгий промежуток времени, который провел здесь, я сделался так же весел, как и сова, прибитая вместо пугала к воротам башни. Клянусь дьяволом, когда я вернусь в Копенгаген на свадьбу моей сестры, и четыре дамы из целой сотни не признают меня! Скажите, пожалуйста, в моде ли еще банты из красных лент у подола кафтана? Не переведено ли каких-нибудь новых романов этой француженки, мадемуазель Скюдери? У меня теперь ее «Клелия», которой, наверно, еще зачитываются в Копенгагене. Теперь, когда я томлюсь вдали от стольких прелестных глазок, эта книга мое единственное утешение, потому что, как ни хороши глазки нашей узницы – вы знаете, о ком я, – они ничего не говорят моему сердцу. Ох уж это поручение родителя!.. Сказать по секрету, капитан, мой отец – пусть это останется между нами – поручил мне… понимаете… приволокнуться за дочерью Шумахера, но все старания мои пошли прахом. Это не женщина, а прекрасная статуя: плачет по целым дням и не обращает на меня ни малейшего внимания.

Молодой человек, не имевший до сих пор случая прервать болтовню словоохотливого офицера, вскрикнул от удивления.

– Что? Что вы сказали? Вам поручили обольстить дочь несчастного Шумахера?

– Обольстить! Пожалуй, если теперь так выражаются в Копенгагене, но тут сам дьявол спасует. Представьте себе, позавчера, находясь на дежурстве, я специально для нее надел роскошные французские брыжи, полученные прямо из Парижа, ну и что бы вы думали? Она ни разу не взглянула на меня, несмотря на то что я раза три или четыре проходил через ее комнату, брянча новыми шпорами, колесцо которых будет пошире ломбардского червонца. Это ведь новейший фасон, не правда ли?

– Боже мой! – прошептал молодой человек, сжимая голову руками. – Это ужасно!

– Не правда ли? – подхватил офицер, ложно истолковав смысл этого восклицания. – Ни малейшего внимание ко мне! Невероятно, а между тем сущая правда!

Страшно взволнованный, молодой человек заходил по комнате большими шагами.

– Не хотите ли перекусить, капитан Диспольсен? – крикнул ему офицер.

Молодой человек опомнился.

– Я вовсе не капитан Диспольсен.

– Что? – вскричал офицер грубым тоном, поднявшись со своего ложа. – Но кто же вы, если осмелились проникнуть сюда, да еще в такой час?

Молодой человек развернул свой пропуск.

– Мне надо видеть графа Гриффенфельда… я хочу сказать, вашего узника.

– Графа! Графа! – пробормотал офицер недовольным тоном. – Однако бумаги ваши в порядке, за подписью вице-канцлера Груммонда Кнуда: «Предъявитель сего имеет право во всякое время дня и ночи входить во все государственные тюрьмы». Груммонд Кнуд – брат старшего генерала Левина Кнуда, губернатора Дронтгейма, и вы должны знать, что этот старый воин воспитал моего будущего зятя…

– Очень вам благодарен, поручик, за эти семейные тайны. Но, быть может, вы и без того слишком много распространялись о них?

«Грубиян прав», – подумал поручик, закусив губы.

– Эй, тюремщик! Тюремщик! Проводи этого господина к Шумахеру, да не ворчи, что я отцепил у тебя ночник о трех рожках с одной светильней. Мне интересно было рассмотреть поближе вещицу времен Скиольда Язычника или Гавара Перерубленного, и к тому же теперь вешают на потолок только хрустальные люстры.

В то время как молодой человек и его проводник проходили по уединенному саду крепости, поручик – эта жертва моды – снова принялся упиваться любовными похождениями амазонки Клелии и Горация Кривого.

Глава IV

Между тем слуга с двумя лошадьми въехал на двор дома дронтгеймского губернатора. С недовольным видом соскочив с седла и тряхнув головой, он хотел было отвести лошадей в конюшню, как вдруг кто-то схватил его за руку и спросил:

– Что это ты один, Поэль? А где же твой барин? Куда он девался?

Этот вопрос задан был старым генералом Левином Кнудом, который, приметив из окна слугу молодого человека, поспешил выйти на двор. Устремив на слугу испытующий взор, он с беспокойством ждал его ответа.

– Ваше превосходительство, – ответил Поэль с почтительным поклоном, – моего барина нет уже в Дронтгейме.

– Как! Он был здесь и уехал, не повидавшись со мной, не обняв своего старого друга? Давно он уехал?