Виктор Лежен – Выбывшие (страница 9)

Ларс внезапно оказался в бардо грозных форм. Великая чернота заполнила его разум. Яна что-то говорила, пытаясь привлечь его внимание, Урусов хлопал по спине и громко хохотал, силясь втянуть его в общее празднество, трактир шумел, пил и ел, словно один большой ненасытный механизм, а в тёмном мышлении Бегичева яркими цветными вспышками загорались и гасли, ослепляя болью сознание, чудовищные факты. У Киры есть любовник. Другой мужчина. Не он. Правда ли это? Вчера он рассмеялся бы в лицо тому, кто это предположил. Но сегодня, сегодня это стало неопровержимостью. У неё была возможность, мотив и средства для этого.

Последние год-два Ларс был очень занят, приезжал домой поздно, иногда работал в выходные. Киру не контролировал, да и признаться, мало уделял ей внимания – вот она, возможность. С мотивом ещё проще: жена уже полгода настаивала на разводе. Правда последние пару месяцев перестала об этом говорить, но она вообще прекратила с ним обсуждать что-либо, кроме сына. А средства? Её тело. Её время. Её внимание.

Спелое облако тени, оккупировавшее его реальность понемногу начало развеиваться, оставляя после себя обсидиановые гудроновые нити, стянувшие сердце смолой липкой ревности в разъедающей судороге, пряча в своём блестящем изломе ядро предательства. «Царская месть» забушевала, завыла, взревела в его душе, опустошая, отнимая теплоту испаряемыми ей хладагентами. Кроваво-красный туман злости застлал его самость, став бельмом перед восприятием, ослепляя, атрофируя рефлексию. «Ты пожалеешь об этом!»

– Что ты сказал? – Яна недоумённо уставилась на Бегичева.

Он, с трудом сосредоточившись на ней, с кривой ухмылкой сипло выдохнул:

– Это я не тебе, так, мысли вслух.

Ларс пристально посмотрел на девушку, окидывая её оценивающим мужским взглядом:

– Какие планы на вечер?

Вспоминая сейчас своё поведение и реакцию на тот поступок Киры пятилетней давности, Бегичев каждый раз спрашивал себя, могло ли быть иначе? Можно ли было бы избежать расставания? Измены? Он отрицательно покачал головой, отвечая сам себе. Ларс сидел за письменным столом в своей квартире. В тишине кабинета сегодня он не смог укрыться, успокоиться, забыться работой. Кира. Она занимала его мысли, бередила память. Но больше не злила его. Кулак ненависти разомкнулся, расслабился. Бегичев рассеянно посмотрел на кипу бумаг на столешнице, на сверкающий экран ноутбука, на раскрытые в нужных местах кодексы. Довольно. Хватит на сегодня. Он встал и прошёл к столику у книжного шкафа, на котором располагался его небольшой бар. Налив в пузатый снифтер коньяк, Ларс повернулся к окну.

Санкт-Петербург. Петровский проспект.

Сентябрь 03, вторник, 02:51

Окно погруженной в ночную слепоту спальне отражало грифельную лакированную гладь Малой Невы. Река была безмятежна, она – нет. Сон не шёл. Вот уже два часа она ворочалась в постели, меняла позы, но и так и не уснула. Всё не могла освободить свою голову от назойливых мыслей.

Два. Пять. Два и пять. Пять и два. Такие простые и красивые цифры. Такие маленькие и малозначащие, такие незрелые и наивные до тех пор, пока стоят вдали друг от друга, обособленно, пока сохраняют свою автономность и цельную идентичность, пока не образуют собой число, скрывая в этом синтезе совокупность единиц измерения. Но, только они вступают в один ряд, являя миру непреклонную для умопостигания двузначность, лёгкость их независимого бытия исчезает, на свет появляется цифровой ассиметричный палиндром. Двадцать пять и пятьдесят два. Середина начала и середина конца. Разница между ними, если измерять её в годах, огромна. Прожив четверть века, ты веришь, что всё ещё только началось, зародилось, в самом расцвете. В пятьдесят два твой жизненный нарратив уже не так богат событиями, повествование происходит плавно и неспешно, всё чаще обращаясь к потоку итогового мышления, чем к описаниям динамических сюжетов, от чтения которых невозможно оторваться.

«Старение не имеет развития, но обладает некоторым экстенсивным интервалом, захватывая в свой путь мобилизованные остатки физической и душевной энергии, интегрируя их в завершающий сезон жизни». С этим тезисом, прочитанным ею где-то на просторах интернета, она не могла согласиться. Ей пятьдесят два. Да. И она в прекрасной форме. Некоторые сорокалетние завидуют ей. Красива, здорова, успешна, реализована, финансово независима, общительна. Она не хотела бы вернуться в свои двадцать пять. В том возрасте она даже не понимала, что и зачем она делает, куда идёт, какова её цель. Бездумное шаблонное существование. Не жизнь – общественный эстамп, слепок чужих желаний, не более. А вот предстать опять тридцати пяти-тридцати восьмилетней было бы чудесно, но как это не грустно было признавать, не осуществимо. В те свои годы она испытала весь спектр пиковых переживаний: глубоких, осознанных, реальных. До прошлой осени она, в общем-то, не сильно беспокоилась по поводу своих лет, ей казалось, что она приняла невозвратность времени и получала удовольствие от каждого прожитого дня. Одно только не давало ей покоя. Она не была любима. Больше не была. Им не была.

Шесть месяцев назад что-то изменилось. В ней проснулась зависть. Она стала её бессонницей. Навязчивой идеей. Мучила и не отпускала. Извела. Если бы только он не увлёкся женщиной так сильно младше и его, и её самой, всё могло бы сложиться иначе. Тогда вчера утром она не читала бы в «Рантье» статью о погибшей писательнице Иде Ланг. Ещё совсем недавно она думала, что ей станет легче, избавься она от мучающего её триггера, что она вернёт себе сон, самоуверенность, беззаботность. Но произошло обратное. Она испугалась, страшно испугалась, узнав подробности вчерашней смерти. Теперь она поняла, почему весь день её преследуют эти глифы: два и пять.

Пять ножевых ранений. Она так долго планировала умертвить молодое тело, вызвавшее в ней зависть. Тщательно разработала план, всё просчитала и продумала. Она хотела отравить его. Но! Ни в коем случае! Не дотрагиваться! Не увечить, тем более таким варварским способом, этим плебейским оружием – ножом. Она боялась крови, иногда теряя сознание при её виде. А тот, или та, кто искромсал Иду, словно завзятый кожевенник – нет. Она поняла, что их двое.

Двое убийц. Она и второй, неизвестный. Кто же он?

Река была неподвижна, поблескивая глянцевыми всполохами, мерцающими в ночном свете. Вода несла в своём неторопливом скрытом течении умиротворённость и покой. «Я так ничему не научилась у тебя» – печально подумала она, созерцая тёмные глубины. «Не достичь мне Атмана, не стать Сиддхартхой»5.

Санкт-Петербург. Добролюбова проспект.

Сентябрь 03, вторник, 13:04

– Самсон Яковлевич! – Кира протянула руки навстречу крупному седовласому мужчине, вставшему из-за стола при её появлении.

Он был высок, поджар и мускулист, на первый взгляд казалось, что ему не больше пятидесяти, однако Кире было доподлинно известно, что в прошлом году он отметил свой шестидесятилетний юбилей. Рочдельский, а это был именно он, раскрыл объятия и нежно сжал в них Киру, прикрывая глаза. Нежась в уютном лимбе его рук, она в очередной раз поразилась силе упругих мышц, спрятанных под дорогим сукном его костюма. Имя его полностью соответствовало внутреннему наполнению.

– Сочувствую. Искренне. Мне очень жаль. – Приподнявшись на носках лоферов, тихо сказала Кира Самсону в самое ухо.

– Это ужасно, ужасно! Уму непостижимо! – воскликнул он, отпуская Киру, печально качая красивой головой с волнистой, благородного снежно-серого цвета львиной гривой и такой же густой бородой.

– Это моя подруга, Майя. Она в курсе всего. – Представила Кира Зама, выглядывавшую из-за её спины. – Ты не против? Адвокат рекомендовал мне не оставаться одной. Сам понимаешь. – Виновато пробормотала она, следя за реакцией Рочдельского. Может он хотел поговорить с ней наедине, без свидетелей?

Но Самсон лишь учтиво улыбнулся женщинам и приглашающим жестом призвал садиться.

– Как ты? Как Эстер? – спросила Кира, устраиваясь в мягком кресле с подлокотниками из морёного дуба.

– Эстер держится. Она молодец. Холодная голова. Ты же знаешь, выдержки ей не занимать. – Голос его был низким, гортанным, с длинным вибрирующим «р», напоминающим рычание.

– А я? Разбит! Раздавлен! Такая трагедия! Такая ужасная смерть! – Рочдельский протяжно вздохнул и театрально взмахнул руками. Таким большим, сильным, прекрасным, но и таким по-детски несчастным Кира видела его впервые. В его глазах цвета горького шоколада, обычно светившихся мягким лукавством и обволакивающих своим маслянистым блеском, сейчас сквозила неприкрытая грусть.

– Эстер в издательстве. Я не могу работать. Просто не могу! Положился на неё, впрочем, как и всегда. Без Эстер – как без рук. – Самсон пожал плечами.

Они расположились в светлом зале ресторана Messis. Цветовой гаммой и обилием открытого воздушного пространства, с минимумом мебели и далеко стоящими друг от друга столиками, он напоминал саванну. Марципановые стены, чередуясь с миндальными, служили рамой внутреннего пейзажа. Величественный потолок, окрашенный в тон сияющей лазури, вызывал ассоциации с субэкваториальным небом. Стулья же, обитые тканью цвета арахиса с вкраплениями нитей оттенка кунжутных зёрен с дубовыми, в тон буйволовой кожи, подлокотниками высились подобно стволам кустарников, проглядывающих из плотно застеленной дерновиной равнины, испепелённой дожелта солнцем. Выцветшего зелёные портьеры из мешковатой тяжелой ткани, окаймляющие высокие окна являли собой фауну этого засушливого региона. Расставленные вдоль стен глиняные вазы разной высоты, цвета домашнего сливочного масла сочились композициями из сухоцветов. Кортадерия, мискантус, пшеница, лагурус, лимониум и вейник, увенчанные шапками из пушистых метельчатых соцветий, колосились палитрой золотого: топлёного молока и шампанского. Шалфейные стебли эвкалипта придавали интерьеру мягкость, расслабленную оторванность от городских спешных ритмов, камерную уютность, наполняли помещение терпким, бодрящим благоуханием с мятным послевкусием.