Виктор Лежен – Первое число Смита (страница 2)

Она пристальнее всмотрелась в его лицо, ожидая ответа.

– В прошлом году…В мае… Здесь умерла женщина. Она служила в нашей фирме. И её нашли здесь, в этом кабинете, – смущённо пробормотал Яков.

Зам замерла от этих слов. Мурашки побежали по её ногам, зародившись где-то под коленками: мелкие, пугливые, суетливые. Толкаясь и торопясь к её солнечному сплетению, как будто ища тепла и защиты они, глупенькие, сплочась, всем своим весом опустились на её грудь, сдавили, сжали, перекрыли доступ к кислороду.

Она медленно выдохнула, стараясь успокоиться, и спросила охрипшим голосом:

– Как?

– Мм… Я здесь ещё не работал тогда, но старожилы обмолвились, что компания только перебралась сюда, на высоту – этаж внезапно освободился. Отделы переезжали. А в этом кабинете должна была Главный сидеть. Генеральный распорядился сделать ремонт.

Он замолчал, будто вспоминая детали.

– В общем. Девушка эта была из бухгалтерии. В один из дней уборщица зашла сюда утром и увидела её. Тело у окна лежало. Мёртвое. Голова вся в крови. Убийство! – благоговейным шёпотом закончил курьер.

Зам оторопело уставилась на Якова.

– Нашли, кто это сделал? За что?

– Нет, не нашли. Те, с кем я общался, не знают, из-за чего это произошло. Давно это было…

– Ясно, – сказала Зам упавшим голосом.

Ей вдруг так сильно захотелось уйти отсюда, что, уже не думая о манерах, Зам быстро выпалила:

– Мне пора, Яков. Уверена, ещё увидимся.

Он обеспокоенно взглянул на неё:

– Ты в порядке?

Зам быстро кивнула.

– Да…, да, нормально. Я пойду.

– Услышал тебя. Извини, что напугал.

– Ничего. Это было несложно, – пробормотала она, снимая с вешалки плащ и хватая сумку.

Яков оглянулся на неё, выходя из комнаты:

– Я рад знакомству.

Зам ничего не ответила, провожая его взглядом. Она направилась в сторону лифта, спеша покинуть и этот кабинет и эту башню, торопилась и думала о том, почему она так испугалась, так напряглась от рассказа Якова. Не потому ли, что она родилась в мае. В месяце, когда убили эту девушку. Девушку, чьё имя она забыла спросить.

Зама звали Майя. Ей было тридцать семь.

Москва. 18:24. Сентябрь, 10, Вторник

Южная башня.

Он вернулся в город. В добровольно-будничное заточение Южной башни.

Эти здания, как и все остальные, обрамляющие Серую площадь, большей частью принадлежали ему. Он был мажоритарным акционером и одним из бенефициарных владельцев компаний, в чьей собственности находились эти активы. Кабинет его находился на тридцать третьём, высшем этаже. Он зашёл в него и, оставив дипломат на столе, сел в дорогое, обитое кожей коньячного цвета кресло, развернув его к окну. Солнце скрылось. Трудовой день уже закончился, и сотрудники его компании покинули офис. Он был этому рад. Хотя нет, «рад» слишком сильное слово для описания чувств того, кто просто хочет немного побыть в одиночестве после утомительной деловой поездки.

Он не был одиноким человеком. У него были партнёры по бизнесу, приятели, знакомые, друзья, семья. Когда кто-то, по незнанию, спрашивал его о семейном положении, он говорил что вдов. Не вдовец, не овдовел, а именно вдов, как другие говорят «холост» или «женат». Он так проникся своим вдовством, был так опустошён, так свирепо отрицал смерть жены в первые годы своего вынужденного одиночества, что это состояние стало неотъемлемой его чертой, его качеством, его частью. Как ребёнок становится частью родителя.

У него было двое взрослых детей. Сейчас он вспомнил о них, и вдруг, словно инстинктивно ощутив зов крови, повернулся к двери и увидел заходящего в кабинет сына. Яков. Второй из близнецов. «Следующий по пятам». Следующий за Евой, его дочерью – она была первой. Да, у его жены было отменное чувство юмора.

Он, улыбнувшись, быстро поднялся, развёл руки в стороны, и, предвкушая объятия, направился навстречу наследнику. Семейные рандеву стали теперь не такими частыми, как ему бы хотелось, поэтому каждое из них было для него особенным и запоминающимся. Эти свидания отгоняли на время преследующую его скуку, и она, скалясь и скуля, пятилась обратно в свою пустоту.

Бенефициара звали Герман. Ему было сорок три.

Москва. 12:34. Сентябрь, 11, Среда

Северная башня.

Зам подняла глаза от экрана ноутбука, потёрла утомлённые веки и повернулась в кресле к окну.

И вздрогнула. Майя не ожидала, что увидит там, в этой стеклянной шкатулке тридцать третьего этажа человека и сначала ей показалось, что ей показалось. Но нет, вот он, стоит – высокий, большой, какой-то чересчур… она не смогла сразу подобрать слово, правильный, что ли. Как будто только такой мужчина и мог быть там, за этим прозрачным барьером, словно ценный экспонат, выставленный на обозрение. Он замер в неподвижности, одетый в тёмный костюм и белую сорочку с расстёгнутым воротом, без галстука, расставив длинные ноги, засунув руки в карманы брюк. Чуть приподнятое лицо с прикрытыми глазами он подставил ласкам солнца, шафрановые лучи которого нежно обнимали его, окутывая медовой дымкой. Майя подумала, что перед ней очень привлекательный мужчина – статный и широкоплечий.

В то время, когда Южную башню весь день щедро заливало солнце, Северная прозябала в тени. И теперь Майя поняла, почему к таким людям, как хозяин этого офиса всегда будут тянуться светила, и даже само небо будет благоволить им. Свет к свету. Столп общества. Уверенный. Пресыщенный. Твёрдо стоящий на ногах, вне суеты и метаний.

А Зам всю жизнь маялась. Она постоянно была занята. Неизменно спешила. Бежала и торопилась. На работу. На тренировку. В магазин. В гости. Прибраться. Приготовить. Погладить. Постирать. Поспать. Пожить. Полюбить… Часы и минуты утекали сквозь её пальцы. Она не могла их ни остановить, ни удержать. Ей бесконечно их не хватало. Она всё время опаздывала. Везде. Не успевала. Она устала. Усталость была её непробиваемой оболочкой, её второй кожей, её тенью. Так было не всегда, но так было давно. Давным-давно, с тех пор, когда она полюбила, или думала, что полюбила. С тех пор, когда необдуманно отдала свою волю другим. Надолго, до прошлого года.

Тогда она услышала в записи лекцию психолога, в которой он отвечал на вопросы слушателей. Что-то задело Маю в его словах, и она, как утопающий, ухватилась за его фразу: «Вы можете жить по-другому». Она прослушала все его лекции, прочла все книги и статьи, которые смогла найти, она всё ждала, ждала, когда его обещание: «И тут вас отпустит» случится с ней. И её отпустило. Неожиданно, резко, и так же трагично и необратимо как внезапная смерть. Майя просто проснулась однажды утром и поняла, что «низы больше не хотят». И множество новых слов: «воля своя и другого», «сильная и слабая позиция», «субъективная и объективная значимость», «опоры», «ресурсы», «границы», «территории», «самоуважение», «чувство собственного достоинства», «локус», «фокус», «дефект», «иллюзии», «психологическое поле» и «тяга» сложились разом в единое целое, синтезировались с её реальностью. Это была её собственная внутренняя революция, страшная, беспощадная, безжалостная и неожиданная для окружающих.

«Многие же первые будут последними, и последние первыми». (Мф. 19:27–30). Так Зам осталась одна, и, завершая свой жизненный переворот, сменила и место жительства и работу.

Очнувшись от своих воспоминаний Майя, сфокусировав взгляд, увидела, что незнакомец из окна Южной башни смотрит на неё. Словно в оцепенении, она застыла под пристальным вниманием его глаз. Ей померещилось, что они синего цвета. Зам смутилась, обратила кресло обратно к столу и скрылась за мебельной спинкой. Прекратив это обоюдное изучение субъектов, она оградила их от неотвратимости изменения собственных состояний.

Москва. 12:40. Сентябрь, 13, Пятница

Южная башня.

Бенефициар стоял у окна кабинета с закрытыми глазами, добровольно отдав солнцу в распоряжение своё тело. Оно баюкало его тёплыми лучами. Герман убивал время. Его всегда было слишком много. Оно тянулось слишком долго и неторопливо, и так бесчувственно не отвечало его желаниям. А он желал быть занятым, подвижным, думающим, делающим, решающим. Бенефициару казалось, что он не смог бы быть счастливым через сотню-другую лет, когда искусственный интеллект полностью или почти полностью, заменит участие человека в труде, оставив только горстке людей право принимать стратегические решения. Что делать тогда таким как он? Отдыхать? Сколько? Месяц? Три? Год? А дальше? Чем упражнять свой разум? Чем заниматься днями напролёт? Чем тешить свое самолюбие? В чём добиваться успеха? Куда пригодиться? У него не было ответов на эти вопросы.

Герман рассматривал время с позиции «было» и «будет», но иногда, а последние несколько лет всё чаще и чаще, он начал застревать в третьей временной ипостаси, в «сейчас». И это настоящее протекало слишком туго, слишком неповоротливо, оно чересчур плавно переворачивало страницы необратимого мерила его существования, словно и не хотело последовательно сменять его состояния на этапах жизни, да и их самих, приводить к изменениям, к развитию. Герман, читая в детстве фантастику, мечтал о гипарксисе, о многомерных мирах, о мультивселенных. А сейчас, умехаясь, подумал, что рассуждает, как последний романтик двадцать первого века.

Он устало вздохнул и открыл глаза. Вернувшись в реальность, он заметил, что из Северной башни на него, вернее сквозь него, невидящим взглядом Навсикаи смотрит девушка. Она сидела в чёрном кожаном кресле, скрестив на груди руки, застывшая, словно восковая фигурка. Бенефициар положительно оценил её худое, угловатое лицо. В нём не было ничего примечательного, она была, что называется «обычной»: немного раскосые глаза, брови с приподнятыми вершинами, среднего размера губы, сжатые, будто с трудом удерживали во рту какую-то невысказанную мысль. Чётко очерченный подбородок был таким же острым, как и скулы, а овал лица формой напоминал продолговатую клубнику. Волосы отсвечивали запыленной медью, разделялись прямым пробором и прятались за спиной. Герман решил, что они, скорее всего длинные. Она выглядела не старше двадцати пяти лет.