Виктор Лежен – Первое число Смита (страница 3)
Девушка была одета в тёмно-серый брючный костюм. В вырезе двубортного пиджака, похожего на военный китель, застёгнутого наглухо, виднелся воротник белой рубашки, также плотно закрытой до самой середины шеи.
Внезапно она, словно очнувшись, посмотрела ему в глаза. Эта осмысленность во взгляде воскресила её, все нервные окончания тела пришли в действие, запуская внутренний двигатель, и облик её стал казаться теперь каким-то чрезвычайно живым. Герману показалось, что глаза у девушки зелёные, когда она, последний раз сверкнув ими, развернулась и спряталась от него за равнодушным серебром стекла. А он, привычно увидел только собственное отражение. Как всегда.
Ему стало интересно. Этот кабинет пустовал больше года.
Услышав звук шагов, Бенефициар оглянулся и увидел спешащую к нему с документами и чашкой в руках Валеру. Она была его бизнес-ассистентом. Валера. Герман называл её именно так. Просто и по-мужски. Он не помнил, кто предложил, он или она, именовать её таким образом, но уже не представлял, что будет обращаться к ней как-то по-другому. Валера была не против, и ей удивительно шёл титул, произносимый в этой форме. Она была высокой, с низким грудным голосом, простоватыми, какими-то неуклюжими чертами лица и такими же манерами. Ассистент работала с ним много лет, и знала настолько хорошо, насколько это вообще было возможно.
– Ваш кофе, – сказала Валера, ставя перед ним на стол фарфоровую чашку.
Герман опустился в кресло и аккуратно дотронулся внешней стороной указательного пальца до белой глянцевой поверхности. «Кипяток» – отметил он про себя, а вслух произнёс с нажимом:
– Слишком горячий. Опять. – Герман взглянул на неё с упрёком.
– Ишьтыподишьты! – воскликнула Валера тоном матери, недовольной своим избалованным, но любимым сыном.
Бенефициар лишь усмехнулся в ответ. Он давно привык к её старорусским словечкам, они забавляли его. К чести Валеры, она всегда тонко чувствовала момент, когда их можно или нельзя употреблять. В присутствии гостей, посещавших кабинет, ассистент себе такого не позволяла.
– Типография изготовила приглашения. Проверьте. Всё ли устраивает? – сказала она, протягивая ему длинный бумажный конверт золотого цвета.
Герман взял его, положительно оценив плотность тиснёной бумаги, открыл и вынул белый лист, в котором золотым витиеватым шрифтом было напечатано:
– Потрясающе. Я доволен, – одобрил он. – Разошли по списку, в сопроводительном письме добавь: мы ждём только руководящий состав компаний-партнёров и арендаторов.
Валера кивнула, и, направляясь к выходу, добавила:
– Совещание перенесли на тридцать минут, не все успевают. Начнется в тринадцать тридцать.
«Опять ждать» – подумал Бенефициар разочарованно.
Москва. 16:14. Сентябрь, 16, Понедельник
Северная башня.
– Ты должна пойти. Пойми меня правильно. – Бросила Главный, не глядя на Зама и вышла.
Майя кивнула ей вслед. Главный уведомила её, именно так, не попросила и не приказала, а просто уведомила, как о свершившейся где-то на небесах договорённости, не подлежащей изменению, что той предстоит посетить благотворительный аукцион, проводимый компанией, владеющей башнями и строениями Серой площади, вместе с Главным, Генеральным и его заместителями в конце декабря.
Майя, конечно, пойдёт на это мероприятие, перетерпит пару часов, и, возможно поймёт правильно то, что должна, по мнению Главного, понять. Хотя, если Зам плохо разбиралась даже в себе, что уж говорить о других людях? Что там у них в головах? Их невозможно было просчитать, вычислить, уравнять, вывести общий знаменатель, утвердить единые нормы и законы поведения, спрогнозировать реакции и эмоции, слова и поступки. Заму сложно давалось общение. В детстве ей внушили некоторые правила взаимодействия, но, в конце концов повзрослев, она уличила их в шаблонности, однобокости, необъективности и перестала им следовать, а новых пока не приняла, предпочитая просто вести себя учтиво.
Сейчас в людях она не видела чёткой конструкции «если – то», перед ней представали сплошные иллюзии, паралогизмы и исключения, и при этом, у каждого человека свои, да такие, что без знания вводных данных они казались непостижимыми. Это теперь приводило её в недоумение: как себя вести? Что может понравится? А что нет? Что, когда и как говорить? Как реагировать? Она-то всегда старалась держать себя в руках и была несколько отстранённой. Майя отчего-то всегда знала, что со всем справится и эмоционировать нет смысла. Эта мысль, как клеймо, была выжжена в её сознании. Неизвестно, откуда она произросла, эта мысль, но она всю жизнь сопровождала и защищала её, как верный пёс, преданность которого была много больше материнской. Мать называла её холодной. Возможно, она была права.
Зам подошла к окну. Её невольный соглядатай стоял у стеклянной стены своего кабинета и пил кофе. Она почему-то была уверена, что он пил именно кофе. Крепкий, масляный, терпкий, как и он сам.
«Если мы будем теперь часто видеться, нужно придумать, как приветствовать его, – решила она. – Это будет уместно». И, не дав себе опомниться и начать сомневаться, заметив, что мужчина смотрит на неё, она коротко ему кивнула. И тут же получила в ответ на своё приветствие лёгкий наклон головы, с зачёсанными назад, чуть вьющимися каштановыми волосами.
Москва. 15:14. Сентябрь, 18, Среда
Южная башня.
Просматривая договор, Герман сопоставлял его с отчётами юридического и финансового департаментов, оценивая возможные риски и величину доходности, в случае его удачного завершения. С предполагаемым партнёром он раньше не сотрудничал, компания вышла на рынок недавно и ещё не обросла ни отзывами, ни репутацией. Обратив внимание на реквизиты подписанта со стороны исполнителя, Бенефициар удивился: Новиков П.М.
Девушку, с которой он, до недавнего времени, состоял в отношениях, звали Марианной Новиковой. Родственники? Нужно уточнить. Он сделал себе пометку. Встречаться с бывшей любовницей Герману совершенно не хотелось. Он вздохнул с облегчением после их расставания: её было слишком много, вернее, в ней было слишком много. Много пустоты и обезличенной занятости. Это был интеллектуальный и духовный мезальянс. Ему очень скоро стало не о чем с ней разговаривать, а слушать её было неинтересно. Социальные сети, салоны, шопинг, бренды, тренды, коучи всего и вся, ретриты, гуру, практики, марафоны, мемы – таким был калейдоскоп её жизни. Красочным, зажигательным, но не воспламеняющим; тлеющим, но не горящим. Хотя в постели она была хороша. Хорошего понемножку, так говорят?
Марианна внешне спокойно восприняла его сообщение о желании разорвать их связь, однако искренне не понимала, почему он хочет это сделать? Она была полностью, абсолютно уверена в себе и своей привлекательности. И в этом была вполне естественна: эта детская наивность, такая бесхитростная, такая органически прямодушная, такая непоколебимая в своей правоте взывала к Герману только с одним вопросом: как можно хотеть расстаться с ней? С НЕЙ?! Эта монета открылась ему другой стороной: укоренившейся зашоренностью, эгоцентричной сфокусированностью на себе и своих желаниях, что в некотором смысле позабавило его силой этой веры в себя, но и испугало отрицанием всего отличного от неё. Марианна была младше его на четырнадцать лет. Это объясняло различие их мировоззрений, кругозора, слоёв их миров, накопленного опыта, иногда совершенно, как он думал, для неё неприемлемого. Контуры их, заполненные красками разного года выпуска, в его случае, видимо уже изрядно поблёкшими, оказались совершенно несовместимыми. Герман считал это очевидным, однако, услышав непонимание в словах Марианны, решил, что объяснять всё это он не будет. Она не осмыслит. Пусть её.
Закончив чтение контракта и отчётов, черкнув несколько замечаний, Герман бросил взгляд в окно. Безымянная незнакомка стояла на посту. Она пила, судя по цвету напитка, чай из прозрачной кружки, обнимая её двумя руками, словно пытаясь согреться. Девушка опять была, он не мог придумать иного слова для сравнения, «упакована» в строгий костюм и рубашку, и только волосы, не подчинившись, свободно расстелились по плечам. Ему стало приятно теперь приветствовать её по утрам. «Расспрошу Якова, о том, как её зовут, – пообещал себе он, – сын всё знает».
Москва. 14:33. Сентябрь, 20, Пятница
Северная башня.
Фыркнув в ответ на её: «Благодарю, что принёс отчеты, Главный просила срочно прочитать», Яков недоумённо воскликнул:
– Сплошные числа, что тут можно прочитать?!
«Sapienti sat»1 – с улыбкой подумала Майя, но вслух произносить не стала, испугавшись, что курьер не поймет эту шутку на латыни.
Числа… Числа были её стихией. Стройные ряды их, связанные количественными артериями, всегда её успокаивали, она чувствовала себя среди них как дома. Зам считывала с них всё, что они пытались ей показать и всё, что старались стыдливо спрятать, мучаясь несостыковками, краснея и пыхтя при этом. Цифры были живыми для неё: двойка – простушкой; тройка – плутовкой; четвёрку она считала одиозной и мистической; пятёрку самодовольной отличницей; шестёрку хитрой обманщицей; семёрку грешницей; восьмёрку не любила за вычурность; девятка была её фавориткой. Но больше всех она уважала единицу. За её простоту и строгость. За её сложность и нежность. За её индивидуальность. За её цифровую царственность. За многозначность и единение. За то, что она невидимо присутствовала в любом числе, внутренне, скрытно, но всегда там была.