Виктор Лежен – Первое число Смита (страница 1)

Виктор Лежен

Первое число Смита

Благодарности: Главнейшему из Главных за поддержку, Лучшему юристу страны за критику, Самому отзывчивому психологу, не по званию, но по призванию, за участие. «Не говори: не проживу без него» – Я сделаю так, что проживёшь. Сменится время года, ветки деревьев, некогда дававшие тень, высохнут, терпение иссякнет, та любовь, что ты считал искренней, покинет тебя, ты будешь в замешательстве. Твой друг обернётся врагом, а враг вдруг станет другом – вот таков этот странный мир. Всё, что ты считал невозможным, осуществится… «Не упаду» – скажешь и упадёшь, «Не ошибусь» – и ошибёшься. И самое странное в этом мире – «Это конец» – скажешь, и всё равно будешь жить… Джалаладдин Руми Самому любить лучше, чем быть любимым Аристотель Abusus optimi pessimus Злоупотребление лучшим есть худшее злоупотребление А. Шопенгауэр

СЕНТЯБРЬ

Москва. 11:45. Сентябрь, 02, Понедельник

Серая площадь.

Незнакомка отстукивала стальными каблуками по тусклому асфальту, оглушая тихий будничный полдень. Она быстро шла, а кто-то сказал бы: бежала. Прохожий, идущий навстречу, оценив скорость её передвижения, подумал: торопится. Но она всегда так ходила. Стремительно, нервно, дёргано. Как будто давно набрала обороты, а белые длинные ноги её, вторя спицам колёс проезжающих мимо авто, лишь превращали эту беспокойную энергию в движение. Случайный наблюдатель, оглянувшись, сравнил её с порывом летящего мимо холодного ветра, мчащегося по каким-то своим срочным, одному ему известным делам. Вот он стиснул незнакомца в объятиях, окутав ледяным туманом, вот заставил замереть на секунду, вздрогнуть, задержать дыхание, а мгновенье спустя расслабиться, согреться; поток, обогнув его, уже устремился прочь за своей хозяйкой, хлестнув по щёке прохладой волос.

Вынырнув из тени, мужчина пошёл дальше. К строениям из стекла и стали, гордо поднимающимся из бетонного плато маленькой площади, к которой он приближался неспешным шагом. Он шёл размеренно, спокойно, как будто медленно плавя напирающее на него пространство. Оно таяло перед ним, тягучее, сливочно-жёлтое, осенне-пряное, открывая виду две зеркальные серые узкие башни, устремившиеся своими сводами в кобальтовое небо. Его офис располагался в Южной башне, на последнем из тридцати трёх этажей. Башни: Южная и Северная, будто сёстры, навсегда сцеплённые генами, соединялись между собой стеклянной галерей, скрывая в себе переход из одной в другую.

«И я был когда-то другим, – вдруг подумал человек. – А теперь, запертый в своей башне, стал, как и она, только отражением». Он настоящий надежно скрылся за цинично обманчивой серебряной поталью. Незнакомец покидал сегодня Город на несколько дней. Он не думал, что будет скучать по этой Серой ветреной площади, по этим стеклянным близнецам-призракам, по своему силуэту, запечатлённому в них: застывшему, шлифованному, блестящему.

Он усмехнулся своим мыслям. Ему было скучно.

Москва. 18:04. Сентябрь, 09, Понедельник

Северная башня.

Она стояла перед панорамным окном своего кабинета в Северной башне на новом месте работы и обозревала открывшееся пространство. Она трудилась здесь вторую неделю и теперь ещё больше боялась высоты. Каждый раз, подходя к этой стеклянной прозрачной стене, не ближе, чем на расстояние вытянутой руки, она внутренне содрогалась.

Её удивило, что ей предложили занять такую большую комнату, несмотря на то, что она была лишь Заместителем. Главный заверила, что привыкла к своему старому кабинету, а здесь чувствует здесь неуютно и поэтому с удовольствием предоставит в её распоряжение эту одиночную оранжерею.

Она стояла и думала, что ей повезло. Что, несмотря на страх высоты, она ощущает себя в этом месте спокойно и умиротворенно.

Рабочий день подошёл к концу. Осеннее солнце уже прощалось с ней и с этим днём, играя последними, уже совсем не яркими бликами по зеркальной глади окон Южной башни. Расстояние между высотками было не больше семи метров, и она радовалась, что тот, или та, а может быть и те, чей кабинет был братом-близнецом её офиса в здании напротив, уже вторую неделю не давали о себе знать, и она не видела в их окне ни лиц, ни фигур, ни силуэтов. Она не то чтобы не любила людей, скорее побаивалась и не понимала.

Незнакомка вздрогнула, когда в дверь кабинета постучались, вырвав её из облака задумчивости.

Обернувшись, она увидела в открытом проёме молодого человека, лет восемнадцати, в серо-чёрном комбинезоне с логотипом компании, в которой она работала. Высокий и спортивный, с вихрем вьющихся каштановых волос, он улыбнулся и спросил:

– Вы – Зам?

– Да. – Получилось строже, чем она рассчитывала, но парень, похоже, не обратил внимания на её тон и продолжал всё также добродушно:

– Я привёз документы. – Он кивнул на пачку листов подмышкой. – Главный уже ушла, кабинет закрыт. Вы примете?

Зам молча протянула руку за бумагами. И, как будто вспомнив о вежливости, сказала:

– Проходите.

– Можно на «ты», – предложил молодой человек, вручая ей документы. – Меня зовут Яков. Я – главный фельдъегерь Северной башни.

Она отвлеклась от рассмотрения переданной ей корреспонденции и вскинула бровь, в изумлении посмотрев на него.

А Яков рассмеялся, проходя к окну:

– Курьер звучит не статусно.

– А я думала, что имперские замашки сейчас не в моде, – парировала она со смехом.

Зам любила такой юмор, застающий врасплох, обескураживающий каламбурами, с самоиронией и даже с сарказмом.

– И да, давай на «ты». Спасибо за контракты. Главный говорила, что давно ждёт оригиналы.

– Не стоит благодарности. Я просто делаю свою работу, – пафосно сообщил Яков, выпячивая грудь.

В ответ на шутку она хохотнула. И почудилось, что рой переливчатых струнных звуков выпорхнул на свободу из плена тишины. Зама всегда чрезвычайно преображала улыбка: оживляло веселье, наполняя ярким пигментом губы и щёки, она казалась моложе, глаза блестели и освещались каким-то непривычным для неё, тёплым, особенным внутренним светом.

Яков открыто любовался ей, с удовольствием наблюдая за происходящими с лицом молодой женщины переменами, а потом спросил:

– Не страшно тебе здесь работать?

– Ты об окнах? – уточнила Зам.

– И о них тоже. – Молодой человек вдруг запнулся, и, опустив глаза, поинтересовался тихо:

– Тебе разве не рассказали?

– О чём?

– Ну… – замялся он и стих.