Виктор Квашин – Точка зрения (страница 2)

Не знаю, сколько это продолжалось. Помню только сверхнапряжение. Выгреб! Выбрался на стальную палубу, набросил конец на кнехт и выключился.

Проснулся через несколько часов. Шторм! Шлюпку швыряет за кормой, она наполовину наполнена водой, и швартовый конец держится на одной пряди – перетёрся. Застропил, вывирал, установил на кильблоки, слил воду и пошёл в каюту досыпать.

Утро было тихое. Пришла на катере команда. Я никому ничего не сказал. Только через несколько дней боцман отругал меня за то, что я вовремя не поднимаю шлюпку.

– Знаешь, что будет, если конец перетрётся? – спросил он.

«Знаю!» – подумал я, но вслух ничего не сказал.

Более серьёзный шторм достался мне в двадцатых числах ноября, также в воскресенье. Утром по радио дали предупреждение: ожидается ветер до двадцати пяти метров в секунду. Диспетчер просил присматривать за концами. Поводов для беспокойства не было: два якоря с кормы и двадцатимиллиметровый стальной конец дуплинем с носа на бочку, которая намертво стоит на «мёртвом» пятитонном якоре-присоске.

Однако ветер крепчал. На небольшой, в общем-то, акватории порта поднялась полутораметровая волна. Кран стало качать. Парусность крановой конструкции огромна, и я стал сомневаться, что конец, заведённый на бочку, выдержит. Чувствовалось, что ветер уже значительно сильнее двадцати метров в секунду. Трос звенел и потрескивал. Если он лопнет, кран развернёт на якорях, и он «соберёт» сейнера, спрятавшиеся за его кормой в волновой тени. Я вызвал диспетчера и доложил обстановку.

К двум часам дня прибыл на буксире капитан, его вызвали из дома. Стали мы с ним готовить запасной грузовой строп от крана для заводки на бочку. Это жёсткий стальной трос диаметром пятьдесят миллиметров, очень тяжёлый и упругий. Позже подвезли еще несколько человек из команды, кого нашли.

Работа была адская, без перерыва. Ураганный ветер нёс морские брызги и дождь горизонтальной стеной. Обыкновенные капли воды секли будто градом. Несколько дней после у меня болело лицо. Устоять на палубе было нелегко. Пару раз меня буквально стаскивало ветром за борт, на котором не было ограждения. Другие моряки успевали помочь. К двум часам ночи удалось с помощью того же буксира завести этого стального монстра на бочку.

Ну, дело сделали. Забились все в рубку. Ноги от усталости не держат. Капитан доложил диспетчеру. И тут диспетчер даёт указание пересадить матроса, то есть меня, на буксир, на котором, оказывается, нет матроса.

Волна в порту к тому времени разыгралась, наверное, высотой метров до трёх. Маленький портовый буксир то поднимало выше нашей палубы, то он проваливался, казалось, под днище. Подгадал волну, перепрыгнул удачно. И мигом укачался до рвоты. Но этого никто не заметил – не до меня было.

Что творилось в порту! Мелкие суда срывало с якорей и било о причалы. Пустые танкера, стоящие кормой к причальной стенке завода, порывами ветра водило так, что капроновые швартовы диаметром до ста миллиметров лопались как нитки, новые не успевали заводить на причал.

Мы занимались тем, что брали на буксир первое попавшееся небольшое судно, которое было по силам, выводили за ворота порта и бросали: выгребайся, как можешь. В порту их ждала гибель, а в открытом море они могли бороться и почти все уцелели, и лишь некоторые были выброшены на песчаный берег в устье речки Туапсинки. Так работали до утра.

К утру стало потише. Меня отпустили на берег. Я шёл, качаясь, по городу и не узнавал его. Деревья вырваны с корнем, на улицах шифер с крыш и битое стекло. В техникуме с лабораторного корпуса сорвало крышу вместе со стропилами. На занятия я, конечно, не пошёл, отсыпался.

Позже выяснилось, что этот шторм наделал бед на всём побережье. Азовское море в восточной части вышло из берегов, его уровень поднялся на три метра, затопило много населённых пунктов. В Туапсе скорость ветра достигала пятидесяти пяти метров в секунду! Наш плавкран, который мы так героически спасали, передвинуло по порту вместе с якорями и бочкой на полсотни метров.

На плавкране я проработал всего три месяца. Но именно здесь я узнал морскую стихию, познал настоящий морской труд и почувствовал романтику моря.

Чёрное море первым испытало меня на прочность.

2011 г.

Идеальный каспийский шторм

Что-то сегодня раскачало!

Душно. Наш «кубарь» – четырёхместная каюта не имеет вентиляции. Тут даже иллюминатора нет, только дверь. Когда переделывали старый СРТ-450 под гидрологическое судно, об этом почему-то не подумали.

Да ещё Джон дымит без перерыва. Джон – ветеран, ему всё можно. Он старше нас, практикантов, на целых два года, а на этом судне уже пуд солёной воды выпил. Потому он и ведёт себя как бывалый.

Джон оригинал. И работает, и спит он в одной одежде – брезентовой робе на голое тело, которую стирает, когда уж сильно запачкается, в соляре, и сушит на солнышке или прямо на себе. Джон уважает литературу. Он единственный среди всех нас читает. Правда, библиотека небогатая, всего одна книга – 22-й том собраний сочинений В. И. Ленина. Вот его Джон и читает постоянно и сосредоточенно. Я тоже пробовал приобщиться – не пошло как-то.

Вообще, Джон нормальный парень. Законы морского братства для него святы. Работает как зверь, не угонишься за ним. Но, когда не работает, всегда лежит на своей нижней койке. И курит. А курит он «Партагас» или «Лигерос», жутко вонючие и фантастически крепкие кубинские сигареты. Курит постоянно, по две пачки в сутки. Но, каким-то образом к концу рейса сигареты у него не кончаются. Наверно потому, что у него никто не «стреляет».

Моя койка верхняя, вдоль борта. И весь этот лигеросно-солярный коктейль я пью полными лёгкими. Подташнивает. Но на палубу в такой шторм не выйти. Каюты экспедиционного состава расположены в бывшем трюме, выход через тамбучину на открытую палубу. А там волны сейчас гуляют.

Пытаюсь уснуть. Судно идёт то носом на волну, то вдруг становится бортом, и тогда волны лупят в борт, как кувалдой, а качка пытается выбросить меня из койки. И кто придумал кровати расположить вдоль борта?

– Рыскает на курсе, – бурчит Джон, не отрываясь от чтения, – Генка на вахте. Понаберут салабонов…

Матроса Генку я знаю. Он ненамного старше меня. Сачок. Чуть устал – сразу замену просит. Я сколько раз его подменял. Мне нравится стоять на руле. Судно меня слушается. Капитан даже хвалил.

Судно пошло ровнее. Я, кажется, задремал. Необычайно резкий крен на левый борт, меня вышвыривает из койки, я становлюсь ногами на дверь, и затем, схожу по ней на палубу каюты. Удивительный кульбит, нарочно ни за что не повторил бы! В каюте всё, что не было закреплено, слетело на палубу. Даже графин умудрился вылететь из гнезда.

– Гидрологу Квашину подняться на мостик! – команда из динамика.

– Давно пора, – говорит Джон. – Иди, Витёк, замени салагу. Мы хоть поспим спокойно.

Одеваюсь: брезентовые штаны, дерматиновая зюйдвестка, матросские ботинки-«гады». Выбираюсь в тамбучину, подгадываю момент между волнами, проскакиваю в надстройку. На мостике капитан и вахтенный помощник.

– Можешь на руле подменить? – спрашивает капитан.

Он не имеет права мне приказывать, я в экспедиционном отряде.

– Разрешите принять вахту, – говорю я вместо ответа.

На самом деле меня распирает от гордости – сам капитан меня просит!

Принимаю в буквальном смысле – из рук в руки рукояти тяжёлого, большого, мне по грудь, рулевого колеса. И сразу начинается работа. Руль как живой, бьётся, рвется из рук в разные стороны. На нашем старом «Экваторе» передача штурвала штуртросовая. Это значит, что вращение рулевого колеса передаётся на перо руля с помощью стальных тросов, проходящих под палубой по системе блоков. Это вам не гидравлика! Тут весь напор воды, всю мощь волны ощущаешь буквально своими ладонями.

– Держи строго против волны.

– Есть, держать против волны.

Против волны не самое сложное. Главное, не дать судну увалиться под ветер. Штормуем – просто удерживаем судно в положении, когда меньше всего качает. Двигатель надрывается, когда нос врезается во встречную гору воды. Над баком поднимается белая стена, несется навстречу и разбивается о надстройку, полностью закрывая видимость. Судно ползёт наверх, наверх, переваливается через пенный гребень, заваливается на нос и начинает скользить вниз по наклонной плоскости. Корму задирает в воздух, оголённый винт бешено вращается, корпус трясётся… и бак снова врезается в волну.

Шторм всё усиливается. Поверхность моря уже кипит, брызги летят навстречу сплошной стеной. Сбрасываю куртку – жарко!

На мостик поднимается стармех, что-то говорит в полголоса капитану.

– Внимание экипажу! – говорит по громкой капитан. – Судно будет совершать поворот. Возможен сильный крен. Всем закрепиться! Повторяю: всем приготовиться к крену судна!

Поворачивается ко мне:

– По моей команде положишь лево на борт. Понял? По моей команде!

Он долго, как мне кажется, вглядывается в залитый белой пеной иллюминатор, выгадывает, потом очень спокойно произносит:

– Лево на борт.

Я бешено кручу штурвал. Чтобы полностью переложить руль, нужно сделать двенадцать полных оборотов.

– Руль лево на борту!

– Хорошо. Держи.

Судно сначала нехотя, потом всё быстрее начинает крутиться влево. Корпус боком скользит по наклонной плоскости, выворачиваясь по волне.