Виктор Квашин – Точка зрения (страница 1)
Точка зрения
Виктор Квашин
© Виктор Квашин, 2025
© Владимир Квашин, дизайн обложки, 2025
ISBN 978-5-0065-8706-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Из юности
Моё первое море
Любовь с первого взгляда! Это бывает между мужчиной и женщиной.
У меня это случилось с Морем.
Я влюбился в него сразу, как только приехал поступать в Туапсинский морской гидрометеорологический техникум. Нет, я и раньше видел море, в пионерском лагере, в Анапе. Но, то было в детстве. И море там было «детское», воробью по колено.
А тут было Море! Бескрайнее, глубокое, со скалистыми мысами и настоящими штормами, с портовыми кранами и океанскими кораблями, с дальнобойными прожекторами и пограничниками на ночных пляжах. Оно остро пахло йодом, оно меняло цвет по нескольку раз в день, оно бывало зеркальным при штиле и почти чёрным с белыми гребнями при шторме.
Мне нравились шлепки волн о причальную стенку, скрипы кранцев и швартовых концов, нравилось наблюдать, как ловят с причала огромную кефаль. Я любил бродить по «дикому» валунному пляжу, где отдыхающих было поменьше, разглядывать в воде крабиков и раков-отшельников. И как эти курортники могут целыми днями валяться на лежаках, когда вокруг столько интересного?
Туапсинский порт не имеет природной бухты. Портовая акватория отгорожена от жестоких юго-западных штормов бетонными молами. Когда случается шторм, волны с разгона бьются о мол, и вода с брызгами поднимается стеной. Говорили, что такие всплески иногда достигают высоты двухсот метров. Я часами с восторгом любовался стихией. Каждой осенью при особо сильном шторме волнам удавалось сбросить с мола пару бетонных блоков, каждый весом в двести тонн. И тогда два стотонных плавучих крана неделю трудились над восстановлением рукотворной ограды от всесильного Моря.
Техникум стоял на горе. На большой перемене мы покупали пирожки с повидлом по пять копеек, и шли на обрыв смотреть на море. Здесь часто случаются смерчи. Из-под чёрной тучи появляется ещё более чёрный конус и тянется трубой вниз, к воде. На поверхности моря возникает встречный конус, более пологий. Они тянутся друг к другу, соединяются, и смерч обретает жизнь. Он уже самостоятельно гуляет по морю, изгибаясь и меняя направление. Иногда одновременно ходят два-три смерча. Незабываемое, захватывающее зрелище!
Техникум наш не зря назывался «морским». Здесь готовили океанологов, и учили хорошо. Разнообразные практические знания, полученные в техникуме, пригождались мне всю жизнь. И в первую очередь, морская практика.
Специально для морских практических занятий имелось собственное судно с гордым названием «Океанограф», переделанное из МЧС. МЧС – «малый черноморский сейнер» для прибрежного лова, настолько малый, что на других морях такое судно просто не способно работать. На сейнере построили большую надстройку для гидрологической лаборатории, а чтобы осадка судна не увеличилась, с днища изъяли часть балласта. В результате пострадала остойчивость, и наш «Океанограф» качался даже у причала при полном штиле.
На практику мы выходили по пятнадцать человек, больше не позволял регистр. Как только «Океанограф» миновал ворота порта, все пятнадцать выстраивались вдоль подветренного борта и мечтали только о возвращении на берег. Капитан страшно ругался, потому что на один борт всем сразу нельзя, возникал опасный крен. Но мы мало что понимали, поскольку укачивались до потери сознания. Потом я работал на всяких судах, в разных морях, но так больше нигде не укачивался.
Но было интересно. Когда ручной лебёдкой вывирывали батометры с двухсотметровой глубины, вода в них была холодной и остро пахла сероводородом. Потом делали анализ добытых проб и выясняли, что ниже двухсот метров в Чёрном море жизнь невозможна, а вода, несмотря на горько-солёный вкус, имеет значительно меньшую солёность, чем в океане.
Но самым увлекательным предметом для меня было «морское дело». Преподавал нам отставной морской офицер Сергей Фёдорович Чекрыгин, очень толково преподавал. Изучали судовождение, основы штурманского дела, теорию и устройство судна: форштевень, бимс, бушприт, клотик, бизань, бом-брам-стеньга, курс, галс, бейдевинд! Учились вязать морские узлы, которых, оказывается, около двух тысяч видов – шкотовый, беседочный, штык, выбленочный… Разве возможно это не полюбить?! На «Океанографе» учились стоять на руле, брать секстаном углы. У меня это всё получалось, и с тех пор судовождение на долгие годы стало любимым делом.
Имелись в техникуме и шлюпки – настоящие морские ЯЛ-6. Нас учили ходить на вёслах и под парусом. Устраивались даже соревнования. До сих пор помню ощущение слаженного гребка без всплеска и стремительного хода шлюпки. Много раз впоследствии пригодилось умение управляться с вёслами.
На третьем курсе, осенью 1969 года, в семнадцать лет я нашёл себе первую морскую работу. Не то чтобы я очень уж хотел – денег не хватало. На судоремонтном заводе требовался матрос на плавкран, и я пошёл. Может из-за того, что работа была временной, всего на три месяца, в отделе кадров паспорт у меня не спросили, поверили на слово, что мне уже восемнадцать.
Плавкран работал каждый день, кроме воскресенья. Я же выходил на вахту раз в три дня с четырнадцати часов до восьми утра. У матроса много работы. Но самым сложным для меня делом поначалу была швартовка. В судоремонтном заводе ремонтировали танкера типа «Казбек», водоизмещением десять тысяч тонн. Плавкран перевозил различные грузы с причала на ремонтируемые суда и обратно. Пустой танкер возвышается над водой на десять-пятнадцать метров. Палуба плавкрана не выше двух метров. Чтобы подать швартовый конец, сначала надо забросить на палубу выброску – тонкий шнур длиной метров тридцать с тяжёлой грушей на конце.
Вот я размахиваюсь, швыряю выброску, и она летит куда ей угодно, только не на палубу судна. Пока её выберешь из воды, пока соберёшь в бухту, плавкран уже проносит по инерции или ветром мимо нужного места. Капитан заново начинает манёвр. Я снова изо всех сил кидаю – и снова промах! С танкера матерятся промёрзшие на ветру матросы, или кричат «салага!», и это самое обидное.
Когда же плавкран отходит, с танкера просто сбрасывают стальные швартовы в воду. И я в неуклюжей телогрейке, сапогах и брезентовой робе пыхчу до седьмого пота, выбирая промокшими рукавицами на палубу трос, который норовит стянуть меня в море. А плавкран уже идёт к новому месту швартовки.
Команда плавкрана состояла в основном из пожилых людей. Меня никогда не ругали. Учили, показывали, но работу за меня не делали. Это была моя первая настоящая рабочая школа. Я до сих пор благодарен тем людям.
Мне было стыдно, и я стал тренироваться. И довольно скоро постиг науку. Гордость распирала, когда под дружное «Ах!» выброска влетала точно в швартовый клюз. И в последующем, на всех судах, где приходилось работать, моя выброска была самой меткой.
Кран работал круглосуточно. Спать не приходилось. Досыпал на занятиях. Зато, когда вахта выпадала на воскресенье, была благодать! Плавкран ставили посреди порта на якоря, заводили с носа конец на бочку, и на вахте оставался один матрос.
Я приходил утром на док, кричал, свистел, сменяемый матрос приплывал на большой неповоротливой железной шлюпке и шёл домой. А я садился в шлюпку и не спеша грёб к плавкрану, поднимал ручной лебёдкой шлюпку на борт и становился хозяином громадного плавучего стального сооружения.
В рубке была маленькая японская рация – чудо по тем временам. Я обязан был дежурить около неё. Но, поскольку диспетчер обычно за кран не беспокоился, можно было спуститься в каюту и немного поспать, или пойти на камбуз и сварить себе еду.
Питались своими харчами. Я обычно брал на вахту концентрат «суп вермишелевый с мясом». Варил густую супо-кашу сразу из двух пакетов и никуда не торопясь наслаждался приёмом пищи.
Учил уроки, смотрел на море, обычно ласковое и нежное, на рыб, плавающих у борта. Ночью кран скрипел и постанывал, и было иногда немного жутковато. Город горел огнями, отражался в воде, небо сияло тысячами звёзд.
Несмотря на то, что это был всего лишь портовый плавкран, свои первые и может быть, самые сильные впечатления от шторма я получил именно на нём.
Однажды октябрьским воскресным утром заболтались мы со сменяемым матросом на пустом доке. Он домой не спешил, мне тем более спешить было некуда. Октябрь по туапсинскому климату – еще курортный сезон, тепло. Ветер подул с берега. Мне ещё и лучше – попутный, легче грести будет.
От дока до крана метров семьсот. Пока я догрёб на неуклюжей железной посудине, сваренной умельцами судоремонтного завода, ветер усилился до штормового. Нужно было обойти плавкран с подветренной стороны, чтобы пришвартоваться под шлюпбалкой. Мимо борта пролетел как на яхте. Пока разворачивался, отнесло. Приналёг на вёсла – несёт, ещё навалился – несёт! А несёт на бетонную стену мола пятиметровой высоты.
Мол не обойти, на него не забраться. Под ним волновая толчея. Ясно стало, что первым ударом утопит лодку, второй волной размажет по стенке меня. Моё отсутствие обнаружат лишь в понедельник. На помощь позвать некого – порт пустой. Моё спасение было только в моих руках. На отдых нельзя выделить ни секунды…