Виктор Корд – Назад в СССР: Ревизор будущего (страница 9)

Артём вынул из кармана оставшиеся купюры. Их стало меньше, чем должно было быть. Значительно меньше. Он пересчитал пальцами — быстро, не показывая лицом раздражения. Бумага была влажная по краям, как будто деньги тоже нервничали.

— Сколько? — спросил Сёма.

— Хватит, чтобы продолжить, — сказал Артём. — Не хватит, чтобы быть свободным. Факт.

Он поднял коробку “Turbo”, которая ещё оставалась у него, и прижал её к боку. Картон был холодный, мокрый. Жвачка внутри пахла сладко, почти издевательски.

— Дальше что? — спросил Сёма.

Артём посмотрел на рынок.

Он видел уже не киоски и людей. Он видел уровни доступа.

Киоскёр — точка. Оптовик — канал. Спортсмены — фильтр. Над ними — кто-то, кто решает, кого оставить.

И где-то на краю этой схемы — милицейская печать, которая светилась, как кровь на снегу.

— Дальше — оборот, — сказал Артём. — Надо сделать так, чтобы они захотели меня не бить. А держать.

Сёма моргнул.

— Ты хочешь, чтобы тебя держали?

— Я хочу, чтобы они зависели, — ответил Артём. — Разница есть.

Сёма медленно улыбнулся. На этот раз улыбка была живой, уличной.

— Тёма, — сказал он и качнул головой, — тут выигрывает не правый — а быстрый.

Артём кивнул.

— Факт.

Они пошли дальше по рядам. Толпа снова обступила их, шумная, сырая, горячая от дыхания. Крики продавцов били по ушам. Под ногами хлюпала жижа. Где-то рядом плакал ребёнок, и мать шипела на него так, будто плач — роскошь.

Артём двигался быстро, но не суетливо. Он продавал вторую коробку через другие руки — не напрямую. Он заставил Сёму “пустить слух”, что “Turbo” дешевле на два ряда дальше. И сам стоял в стороне, слушая, как слух бежит по рынку быстрее ног.

Это было почти красиво — как формула, которая работает.

И всё же внутри оставалась пустота от забранных денег. Её нельзя было заполнить сразу. В этом мире не возвращают то, что забрали “за вход”. Здесь это считается честной платой за то, что тебя не сломали.

Когда коробка ушла, а купюры снова легли в его карман, Артём почувствовал короткий, злой прилив удовольствия. Не радость. Дофамин компетентности. Он сделал оборот под давлением. Он не сдулся.

Но вместе с этим пришло другое ощущение — тяжёлое, липкое.

В девять — седьмой ряд. Серый. “Лёха смотрел.”

Слова сидели в голове, как заноза.

Они вышли к краю рынка, где воздух был чуть чище. Там пахло мокрым деревом и углём. Сёма остановился у ларька с пирожками, купил один и сунул Артёму.

Пирожок был горячий, жирный. Масло обожгло пальцы. Запах теста ударил в нос и вдруг напомнил Артёму будущее — офис, кофе, сухие печенья на совещании. Тогда он мог купить что угодно и не думать о цене. Сейчас он держал в руке пирожок, как трофей.

— Ешь, — сказал Сёма. — А то свалишься. Они любят, когда ты слабый.

Артём откусил. Тесто было горячее, внутри капуста кислая, обжигающая язык. Он почувствовал, как желудок сжался от неожиданной еды. Как тело вспомнило, что оно живое.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Сёма посмотрел на него боком.

— Не за что, — буркнул он. Потом добавил, будто оправдываясь: — Просто если ты сдохнешь, мне платить придётся. А я не люблю платить.

Артём усмехнулся одним уголком губ.

— Понимаю.

Они стояли у края рынка, и Артём вдруг почувствовал взгляд. Тот самый, который был утром.

Он медленно повернул голову — не резко. УАЗ стоял дальше, у стены, как и раньше. Двигатель работал. Внутри сидел силуэт. Лицо не видно, но ощущение было ясное: кто-то смотрит на него не как на торговца. Как на объект.

Сёма тоже увидел. Его жвачка остановилась.

— Это кто? — спросил Артём.

Сёма пожал плечами, но глаза у него стали узкими.

— Тут много кто смотрит, — сказал он. — Но этот… не рынок.

Артём доел пирожок. Масло осталось на губах, и он вытер рот тыльной стороной ладони. Кожа была холодная, шершавость перчаток отсутствовала — пальцы голые, уязвимые. Он чувствовал, как ветер сушит масло, как будто стирает следы.

— Значит, у меня два счётчика, — сказал он. — Один — Лёха. Другой — этот.

Сёма хмыкнул.

— Добро пожаловать, — сказал он. — В девяносто первый.

Артём посмотрел на серое небо. Оно висело низко, как потолок в кабинете милиции. Только тут потолок был над всем городом.

— Факт, — сказал он. — А значит, время пошло.

Он сунул руку в карман, нащупал купюры — уже другие, новые. И рядом — бумагу с печатью, которая теперь казалась не защитой, а приманкой.

Внутри было холодно и ясно.

Сегодня вечером ему назовут цену за “работать дальше”.

И он уже знал, что будет делать.

Он будет торговаться.

Но в этом мире торг — это тоже насилие. Только тихое.

Глава 3. Крыша

Сумерки здесь не наступали — они заползали.

Сначала серое небо становилось свинцом, потом свинец превращался в грязную вату, и эта вата давила на плечи так, будто город хотел прижать тебя к земле, проверить: выдержишь или треснешь. Фонари загорались не сразу. Один мигали, другой горели желтым, как старые зубы. Свет в них был не про безопасность — про то, чтобы тебя было видно.

Артём шёл вдоль рядов, и рынок умирал вокруг него тяжело, с металлическим стоном. Железные створки ларьков хлопали, как крышки гробов. Замки лязгали, цепи скребли по ржавому железу. От мокрого картона тянуло плесенью и сладкой химией “Turbo”, будто жвачка въелась в воздух и не хотела уходить вместе с днем.

В груди болело. Не остро — тупо. Это было хуже. Острый удар проходит. Тупой остаётся и работает как метроном: вдох — плата, выдох — плата. Он поймал себя на том, что дышит неглубоко, экономит. Глупая привычка тела, которому кажется, что кислород тоже можно сберечь.

“Факт,” — сказал он внутри. — “Дыши. Считаем. Дальше.”

Сёма шёл рядом, чуть сзади. Не прятался, но и не лез вперёд. Он держал дистанцию так, как держат нож: достаточно близко, чтобы использовать, и достаточно далеко, чтобы не порезаться. Жвачка в его зубах давно закончилась, но челюсть по-прежнему делала привычное движение, словно он жевал не “Turbo”, а собственную нервность.

— Ты уверен, что туда надо? — спросил Сёма тихо.

Голос у него был не уличный, не бравада. В этом вопросе слышалась осторожность, холодный рассудок, который у дворовых появляется рано — вместо детства.

Артём не оглянулся. Он смотрел на мокрую землю под ногами, на отражения в лужах. Вода дрожала от шагов, и в дрожи можно было увидеть больше, чем в прямом взгляде.

— Надо, — сказал он. — Вопрос цены.

Сёма фыркнул.

— Цена там всегда одна. Ты платишь. Они берут. Всё.