Виктор Корд – Назад в СССР: Ревизор будущего (страница 10)

Артём почувствовал, как в кармане шуршит пачка купюр. Бумага была влажная на краях, словно деньги тоже промокли от этого города. Он сжал их пальцами и услышал, как они мягко сопротивляются — не потому что хотят остаться, а потому что бумага любит быть мятой.

— Я уже платил, — сказал он. — Теперь торг.

Сёма посмотрел на него искоса. В темноте глаза у него блестели, как стекло.

— Ты думаешь, они торгуются? — спросил он. — Это не рынок, Тёма.

— Это и есть рынок, — ответил Артём. — Просто товар другой.

Он не пояснил. Не нужно. В этом мире лишние слова — лишний риск. Любая фраза может стать поводом.

Они свернули с главной дорожки в узкий проход между складами. Там пахло мокрой древесиной и углем. На стенах — облупленная краска, под ней сырость, как болезнь. В проходе было тише. Шум рынка отступил на пару шагов, и сразу стало слышно другое: дальний гул мотора.

Не рядом. Не громко. Но ровно. Слишком ровно для случайности.

Артём замедлил шаг и сделал вид, что поправляет воротник. Пальцы на секунду коснулись шеи — кожа ледяная, влажная. Он повернул голову чуть-чуть, на угол, и посмотрел в темноту, куда выходил проход.

На дороге стояла машина. Не та же, что утром, но того же цвета грязи. Свет фар не бил в глаза, он был выключен. И всё равно было понятно: там сидят. Ждут.

Он почувствовал знакомое раздражение — не злость, а сухой холод профессионала, который видит контроль и понимает: контроль бывает разный. Один берёт деньги. Другой берёт время. Третий берёт жизнь.

В будущем он тоже однажды не заметил. Тогда он смотрел в отчёты, в цифры, в платежки. Схема была чистая, как хирургический инструмент. И именно поэтому он поверил ей. Он не увидел человеческий слой — страх, жадность, молчание. Он увидел цифры и сказал себе: “позже”.

“Позже” стоило ему всего.

Сейчас “позже” он не мог позволить.

— Кто это? — прошептал Сёма, тоже заметив машину.

В его голосе было что-то неприятное — уважение к опасности. Улица учит уважать тех, кто смотрит молча.

Артём не ответил сразу. Он прислушался. В проходе капала вода. Капли падали на ржавый металл, и звук был ровный, пустой, как тиканье часов. Мотор там, на дороге, тоже звучал ровно. Слишком совпадало.

— Не твои, — сказал Артём. — И не мои.

Сёма сглотнул. Горло у него дернулось, как у человека, который вдруг понял, что игра стала шире.

— Тогда чьи?

Артём чуть усмехнулся — без радости.

— Узнаем.

Он пошёл дальше, и проход вывел их к маленькой “стекляшке” — круглосуточному магазину с мутными окнами. Внутри горел свет, желтый, густой. Пахло там дрожжами, дешевым спиртом и старой рыбой, которая впиталась в стены и стала частью мебели.

У прилавка стояли двое мужчин в длинных пальто. Они разговаривали тихо, но их голоса были резкие. Как будто каждое слово — железо. Продавщица смотрела на них с усталостью, глаза у неё были красные, руки в трещинах.

Артём подошёл, не торопясь. Сердце билось чаще, но ровно. Ускорение — не паника. Паника — это когда ты теряешь ритм.

— Пачку “Явы”, — сказал он.

Продавщица подняла взгляд. Поймала его глаза и сразу опустила — привычка. Здесь на тебя смотрят так, будто ты можешь стать проблемой.

— Нету, — сказала она сухо. — “Прима”. “Беломор”.

— “Прима”, — сказал Артём. — И… бутылку. Любую.

Сёма рядом тихо фыркнул, но промолчал. Он понимал: с пустыми руками на встречу с “крышей” не ходят. Подарок не спасает. Подарок обозначает: ты понимаешь правила. И если ты их понимаешь — с тобой можно говорить, а не ломать.

Продавщица достала пачку. Бумага у неё была мягкая, липкая. Она пахла табаком и чужой слюной. Бутылка была холодная, стекло мокрое. Артём взял её и почувствовал, как пальцы сразу зябнут — будто держат кусок зимы.

Он расплатился. Купюры ушли легко, почти с радостью. Деньги здесь не любили оставаться. Они любили двигаться, иначе их отбирали.

Сёма посмотрел на бутылку.

— Ты думаешь, Серому это надо?

— Это надо мне, — сказал Артём. — Чтобы у них не было повода сказать, что я не уважаю.

Сёма покачал головой.

— Уважение там другое, — пробормотал он. — Там уважают, когда ты молчишь и платишь.

Артём посмотрел на него.

— Я не умею молчать и платить, — сказал он. — Я умею платить и считать.

Сёма усмехнулся, но улыбка была кривой.

— Ты опасный, Тёма.

— Факт, — ответил Артём. — Для них тоже.

Они вышли на улицу. Сразу стало холоднее. Ветер ударил в лицо мокрым льдом, как ладонью, которую не вытирали. Фонари уже горели, и их свет превращал грязь под ногами в блестящую пасту. Шаги шлёпали по жиже. Где-то вдали лаяла собака — злой, пустой лай, будто она тоже охраняла чью-то территорию.

Машина на дороге исчезла. Или отъехала. Или просто перестала быть заметной. Это было хуже всего. Опасность, которую не видишь, становится шире.

Сёма нервно посмотрел по сторонам.

— Они могли… — начал он и не договорил.

Артём поймал его взгляд.

— Они будут смотреть, — сказал он. — Наша задача — сделать так, чтобы смотрели выгодно.

Сёма сглотнул.

— Это как?

Артём сжал бутылку в руке. Стекло было холодное, мокрое. Он чувствовал его вес, как аргумент.

— Когда ты полезен, — сказал он тихо, — тебя не выбрасывают. Тебя держат. Но держать — тоже риск. Значит, я должен стать их риском. Таким, который окупается.

Сёма молчал. Он не спорил. Он просто слушал, и в этой тишине было то, что улица ценит: когда человек не бросает слова в воздух.

Они подошли к месту, где ряды заканчивались и начиналась пустота. Там стояли грузовики, накрытые брезентом. Брезент хлопал от ветра, как мокрое знамя. Под ним что-то шуршало — возможно, мешки. Возможно, люди. В темноте всё одно.

На часах у Артёма не было часов. Но время он чувствовал телом. Чем ближе к девяти, тем сильнее становилась тишина между звуками. Как перед ударом.

У седьмого ряда было темнее. Фонарь там горел через раз. Свет мигал, как больной глаз. И именно там стояли люди, которые не торговали.

Их не надо было искать. Они не прятались. Они просто были — как факт. Трое. Двое — у прохода. Один — чуть дальше, в тени грузовика.

Пахло там иначе. Не рынком. А холодным металлом и крепкими сигаретами. Пахло чужой уверенностью.

Сёма замедлил шаг.

— Это они, — прошептал он.

Артём кивнул. Он чувствовал сухость во рту. Язык прилип к нёбу. Дыхание стало чуть громче. В груди боль вспыхнула, но он не дал ей голоса.

Он подошёл ближе.

Один из стоящих у прохода был знаком. Младший спортсмен. Тот, что лез в карман. Он жевал что-то медленно, лениво, будто ему скучно. Но глаза у него были живые, цепкие.

Он увидел Артёма и улыбнулся.

— О, бухгалтер пришёл, — сказал он.