Виктор Корд – Назад в СССР: Ревизор будущего (страница 7)

Артём не отступил.

— Вы продаёте по рублю. Я отдаю вам по полрубля. Вы ставите девяносто копеек. Люди сметут. Вы выиграли. Я выиграл. Все довольны. Факт.

Дядя Гена смотрел на него долго. В этом взгляде было не про жвачку. Было про то, что парень считает быстрее, чем положено.

— Сколько у тебя? — спросил он.

— Две коробки, — ответил Артём. — Пока.

— Пока… — повторил дядя Гена и улыбнулся уже иначе. — Ладно. Давай одну. Деньги сейчас.

Он полез под прилавок, вытащил пачку мелких купюр. Бумага была тёплая, жирная, пахла чужими карманами и чужими решениями.

Артём взял деньги и почувствовал, как мир стал плотнее. Как будто у него появилась опора под ногами.

Но вместе с деньгами пришло другое ощущение.

Сёма вдруг перестал жевать.

Артём увидел это боковым зрением. Пауза в его ритме была громче любого крика.

Сёма смотрел куда-то за плечо Артёма, туда, где толпа расходилась узким коридором, как вода перед лодкой.

— Тёма… — сказал он тихо. Совсем другим голосом. — Не оборачивайся резко.

Артём не обернулся. Только чуть перевёл взгляд в стекло киоска.

В отражении он увидел двоих. Плечистые. Спортивные куртки. Руки в карманах. Лица спокойные, будто пришли за хлебом. Но глаза — пустые, рабочие.

Они шли прямо к ним.

Сёма сглотнул.

— Это не покупатели, — сказал он. — Это… тут за воздух платят. И за то, что дышишь.

Артём положил деньги в карман. Пальцы сжались сами.

— Факт, — сказал он. — Дальше.

И сделал шаг вперёд — навстречу.

Толпа всегда знает, где будет боль.

Она не смотрит в лицо — она слушает ногами. Она чувствует, как меняется воздух, когда к тебе идут люди, которым не надо спрашивать “можно?”. И сейчас рынок раздвигался так, будто кто-то провёл ножом по воде.

Артём держал деньги в ладони и чувствовал их тепло — липкое, чужое. Купюры были мягкие, помятые, с запахом табака и пота. Пальцы чуть дрожали от холода, но не от страха. От того, что тело ещё не привыкло быть лёгким и уязвимым. В груди ныло, как будто внутри тлела угольная крошка.

Сёма стоял рядом и больше не щёлкал жвачкой. Его челюсть замерла, как у зверя, который услышал шаги в траве.

— Не оборачивайся, — повторил он тихо. Голос стал ниже. — И не улыбайся. Тут улыбка — как просьба.

Артём не повернул головы. Он посмотрел в стекло киоска.

Отражение было мутным, но достаточно резким, чтобы увидеть главное: двое. Плечистые. Куртки спортивные, короткие, на молнии. На шее у одного тонкая золотая цепочка, которая не пряталась под ворот. У второго руки в карманах, локти чуть разведены — поза человека, у которого внутри карманов не мелочь.

Они шли не быстро. Они шли так, чтобы ты успел понять, что уйти поздно.

Дядя Гена — продавец в кожанке — заметил их тоже. Он не дёрнулся, не побледнел. Только взгляд стал пустым, рабочим. Как у кассира, который увидел проверку.

Артём убрал деньги в карман. Не резко. Мягко, как будто просто прячет сдачу. Бумага об освобождении шуршала рядом с купюрами, царапая пальцы краем. Печать на ней была сухая, но ощущалась как горячий круг — метка, от которой хочется избавиться и которую нельзя выбросить.

— Факт, — сказал Артём себе. — Дальше.

Он сделал шаг вперёд.

Это было правильно: если тебя проверяют — ты не пятился. Пятятся те, кого уже поймали.

Спортсмены остановились в метре. Один был постарше — лет двадцать пять, нос с горбинкой, глаза светлые и холодные. Второй моложе, но шире в плечах, шея толстая, как у того мужика с коробками “Turbo”. От них пахло морозным воздухом и дорогими сигаретами, которые на рынке не покупают — их приносят сюда как сигнал.

Старший чуть наклонил голову, будто слушал музыку.

— Ты кто? — спросил он спокойно.

Не “здрасте”, не “как дела”. Вопрос звучал так, будто имя — это разрешение жить.

Сёма кашлянул — коротко, предупреждающе.

— Свои, — сказал он быстро. — Это…

— Я не тебя спросил, — старший спортсмен даже не посмотрел на Сёму. Его взгляд был на Артёме, тяжёлый, без моргания. — Ты. Кто.

Артём почувствовал холод на коже лица, как будто ветер внезапно нашёл щель в воротнике. В груди снова дернуло, и он услышал внутри себя тихий, знакомый щелчок: мозг принял решение, что паника — роскошь.

— Артём, — сказал он. — Работаю.

Старший улыбнулся одним уголком губ.

— Работаешь… — повторил он, словно пробовал слово на вкус. — Где работаешь?

Артём слегка кивнул на киоск. Запах резины и табака ударил в нос. Стекло запотело ещё сильнее.

— Тут, — сказал он.

Младший спортсмен сделал шаг ближе. Слишком близко. Артём почувствовал его дыхание — горячее, влажное, с запахом жвачки и дешёвого кофе.

— Тут “тут” не бывает, — сказал младший хрипло. — Тут бывает “с кем”.

Сёма дернулся, но остановился. Он видел, куда это идёт. Его пальцы в кармане сжались, и ткань натянулась.

Старший спортсмен перевёл взгляд на коробку “Turbo” на прилавке, потом снова на Артёма.

— Чья коробка? — спросил он.

Артём не ответил сразу. Он слушал шум рынка — крики, шорох пакетов, дребезг монет. Этот шум был щитом. Пока он есть — никто не стреляет. Потому что шум — это свидетели. А свидетели — это лишний след.

— Моя, — сказал он наконец. — По реализации.

Старший кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал.

— По реализации… — сказал он и посмотрел на дядю Гену. — Гена, ты с ума сошёл?

Дядя Гена поднял плечи, будто хотел исчезнуть внутри кожанки.

— Пацан принёс. Дешево. Я взял. Чё, нельзя?

Старший спортсмен улыбнулся уже шире.

— Можно, — сказал он. — Только ты забыл, что воздух тут платный.

Младший спортсмен резко сунул руку в карман Артёма.

Не до драки, не до крови. Просто быстро, уверенно, как кассир, который забирает сдачу. Пальцы холодные, сухие. Они нащупали купюры, сжали их — и потянули.

Артём не схватил руку. Не ударил. Он заставил себя стоять. Потому что если сейчас он дернется — рынок увидит слабость. И тогда его разденут до костей.

Купюры ушли из кармана, как вырывают зуб: быстро, без шанса зажмуриться.

Младший спортсмен пересчитал деньги на ладони, шурша купюрами. Сёма смотрел на это так, будто ему под кожу засунули иголку. Он не моргал.