Виктор Корд – Искажение реальности: Маяк Ноль (страница 6)

Цена была не абстрактная. Она была в точке на карте.

В “Б-7” биометок, кроме двух, не было. Значит, паром он не убьёт своих. Если только “свои” не подойдут в следующую минуту.

По внутренней связи снова пошёл гул голосов. Кто-то кричал. Кто-то стучал. И в этом шуме Артём услышал конкретное слово.

— …откройте… капитан… там… дети… —

“Дети” на грузовике звучали как ошибка системы. Но в космосе нет идеальных людей. Есть люди, которых кто-то взял на смену, потому что некому было оставить. Есть семья, которая летит “до станции”. Есть всё то, что в графике называется “пассажиры сопутствующие”.

Артём вдохнул. Воздух был влажный и горячий, и от него щипало в носу. Он чувствовал запах собственной кожи под комбинезоном — кислый пот. Это было живое. Это было сейчас.

— Нажимов, — сказал он, и голос стал жёстче. — Запри людей. Любой ценой. Не открывай им двери, пока я не скажу.

— Они меня разорвут… — выдохнул инженер.

— Пусть. Потом. Сейчас ты их держишь живыми, — сказал Артём. — Это твоя работа.

Он не извинялся. В извинениях нет охлаждения.

Артём активировал протокол “паровая очистка Б-7”. Пальцы легли на виртуальный ползунок, и он почувствовал, как влажный воздух делает перчатку липкой. Он ненавидел липкость, но использовал её: липкость — это контакт, контакт — это контроль.

Система запросила подтверждение. Белое окно. Как подпись на смертном приговоре.

ПАРОВОЙ СБРОС: Б-7

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: РИСК ОЖОГОВ / РАЗРУШЕНИЯ ОБШИВКИ

ПОДТВЕРДИТЬ?

Артём посмотрел на камеры. Две тени в “Б-7” остановились у узла, где труба входила в стену. Один рейдер присел, вынул инструмент. Второй держал болтомёт наготове, голова шлема поворачивалась рывками, как у зверя, который слушает стены.

Артём почувствовал, как старый ожог на левом предплечье заныл, будто кожа помнила тепло. Он вспомнил на секунду плазморез и запах горелой ткани на станции. Потом он вырезал это воспоминание из головы, как дефектный кусок металла.

— Факт, — сказал он тихо. — Баланс.

И нажал.

Клапаны открылись с таким звуком, будто корабль хрипнул. Внутри стен пошёл гул. Потом в камере “Б-7” воздух стал белым. Не дымом — паром, густым, плотным, как молоко. Он заполнял коридор быстро, липко, и на стенах мгновенно выступили капли, которые тут же закипали и превращались в новые облака.

Рейдеры исчезли в белом, как будто их стерли ластиком.

Через секунду из белого вылетела тень. Она ударилась о стену и сползла, оставляя на металле мокрый след. Звук был глухой, тяжёлый. Не крик. В скафандре кричать можно долго, но никто не услышит.

Вторая тень метнулась назад, в сторону развилки, но пар догнал её, как живое. Камера на секунду запотела, картинка стала мутной, но Артём видел движение: человек падал, хватался рукой за стену, пальцы скользили по мокрому металлу. Потом рука дрогнула и упала.

Артём почувствовал запах горячего железа, хотя был в рубке. Этот запах шёл через вентиляцию, через фильтры, через щели. Пар приносил с собой запах обожжённой смазки и пластика. Он обжигал не только кожу, он обжигал реальность.

Система выдала короткую строку.

УГРОЗА В Б-7: СНИЖЕНА

ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ: ПЕРЕГРЕВ СТЕНКИ МАГИСТРАЛИ

Победа не бывает бесплатной.

Температура по магистрали прыгнула вверх. Потому что пар — это тепло, которое ты направил туда, куда тебе нужно. А тепло не слушается приказов, оно слушается законов.

Артём почувствовал, как кожа на лице под визором стала горячее. Как будто рубка тоже получила свою долю. Внутри комбинезона пот стал теплее, липче.

— Капитан… — голос Нажимова в связи стал тише. — Что… вы сделали?..

Вопрос был не моральный. Он был инженерный. Вопрос про последствия.

— Я купил нам минуту, — сказал Артём. — И продал воду наружу. Сколько у нас по давлению?

Нажимов выдохнул. В выдохе было облегчение и дым.

— Давление… держится… температура… падает… — он замолчал, слушая датчики. — Но “Б-7”… кипит… там теперь ад.

— Ад — это тоже среда, — сказал Артём. — Если его контролируешь.

Он переключил камеры на сектор “С-3”.

Точка биометки была неподвижна. Камера показала тот же коридор, что в прошлый раз, только теперь свет аварийных ламп был тусклее, и воздух казался плотнее. Иней на полу стал толще. На стенах были капли, которые не стекали — они висели, потому что гравитации не было. Капли пахли холодом, даже через экран.

Человек в секторе лежал на боку. Шлем наполовину закрыт. Руки сжаты, будто он пытался удержать воздух. Лицо было серое, и от этого серого у Артёма свело горло.

Он не сказал “прости”. Он не сказал ничего. Потому что слова не возвращают кислород.

Внутри у него поднялась сухая пустота. Такая, как после подписанного отчёта, который ты не хочешь подписывать, но подписываешь. Только теперь подпись была не ручкой, а клапаном.

Он выключил камеру.

Дверь рубки за его спиной была открыта. Коридор снаружи был наполнен белым туманом инертного газа и влажным воздухом из вентиляции. Вдалеке слышались шаги. Быстрые. Чужие. Не рейдерские? Возможно, свои, которые бегут к рубке, потому что “капитан”.

Артём поднял ломик и вышел в коридор.

Металл под ботинками был мокрый. Липкий. Каждое движение отдавалось дрожью в голенях. Воздух пах кислым потом и горячим пластиком, и в этом запахе была ещё одна нота — сладковатая, химическая. Пар из “Б-7” принёс её в вентиляцию. Это означало: смазка горит. Смазка горит — значит, механика скоро перестанет быть механикой.

В коридоре, у поворота, стояли двое из экипажа. Маски на лицах. Глаза большие, мокрые. Их дыхание звучало громко, как насос.

— Капитан! — один из них шагнул вперёд, руки дрожали, и дрожь была видна даже через толстые перчатки. — Там… там людей заперло… там ребёнок… вы… вы…

Он не договорил. Потому что увидел ломик в руке Артёма. И понял, что ломик — не обещание спасения. Ломик — это инструмент для работы.

— Назад, — сказал Артём. Голос был ровный, но в нём была сталь. — В жилой. Дверь закрой. Фильтры включи на максимум. Не дышите “сладким” воздухом. Это не запах кофе.

— Но… — начал второй.

Артём шагнул ближе. Он чувствовал тепло их дыхания через фильтры и холод металла вокруг. Это смешение было мерзкое.

— Но если вы сейчас откроете не ту дверь — мы все умрём, — сказал он тихо. — И вы умрёте первыми, потому что будете ближе. Назад.

Они отступили. Не потому что согласились. Потому что в его голосе было не мнение, а протокол.

По внутренней связи снова прорезалась Вера.

— Савин, вы только что использовали корабль как оружие. Я фиксирую второе подтверждение. Продолжайте.

Она говорила так, будто ставила печати на документ. Каждая печать — шаг ближе к её власти.

— Вы фиксируете, — сказал Артём, и в голосе на секунду мелькнула сухая ирония. — Тогда фиксируйте ещё: моя вода ушла в космос. Если вы хотите “аномалию”, обеспечьте мне радиаторы. Или вы тоже умеете только смотреть?

Пауза была короткая. Но в этой паузе Артём услышал, как где-то вдали по корпусу прошёлся внешний удар. Снаружи кто-то ещё цеплялся. Значит, рейдеры не были единственной проблемой. Кто-то держал “Гермес” на крючке.

— Я обеспечу вам окно, — сказала Вера наконец. — Но не бесплатно. Вы уже поняли этот язык.

“Не бесплатно” — язык, который Артём понимал лучше всего.

Сирена теплового разгона окончательно ушла в фон. Визор перестал запотевать так быстро. Воздух стал чуть прохладнее, и от этой прохлады у Артёма на коже выступили мурашки — не от страха, от перепада. Он почувствовал, как мышцы на спине сводит от напряжения, как будто он держал на плечах тяжесть корабля.

Он повернул к узлу ручных клапанов “В-3”. Там можно было перекрыть магистраль и стабилизировать перегрев стенки после парового сброса. Если не перекрыть — труба лопнет. Тогда пар пойдёт уже не туда, куда нужно. Тогда пар убьёт своих.

Дорога к “В-3” шла через боковой проход. Узкий. Тёмный. Там пахло пылью и холодным металлом. Свет аварийных ламп был редкий, и тени двигались, как живые.

Артём шёл медленно, чувствуя, как мокрый пол скользит под ботинками. В руке ломик был тяжёлый и честный. Он слушал. Не глазами. Ушами и подошвами.

Слева — тихий стук. Как будто кто-то ударил ногтем по трубе. Потом ещё. Ритмично.