Виктор Корд – Искажение реальности: Маяк Ноль (страница 4)

Таймер теплового разгона мигнул.

Таймер вскрытия обнулился.

И где-то за стеной раздался новый звук — не резак. Не сирена.

Первый удар ботинка по металлу. Слишком тяжёлый. Чужой.

Рейдеры были уже внутри.

Глава 2. Тепло убивает быстрее пули

Первый шаг за стеной был слишком тяжёлым для человека, который идёт осторожно.

Пол дрогнул под ботинками Артёма, и дрожь поднялась по голеням, как ток по мокрой коже. В воздухе стоял вкус металла — не образно, буквально: губы были сухие, язык шершавый, а на нёбе — горькая пыль от горелой изоляции.

Шов двери рубки светился тонкой белой линией. Резак не пел — он шипел. Как кипящая вода на раскалённой плите. Запах железа, которое режут, был резкий и чистый, будто стерильный дым, и от этого запаха у Артёма сводило челюсть: мозг узнавал угрозу как знакомый инструмент.

На сетчатке всплыло короткое сообщение. Белое. Ровное.

ВНЕШНЕЕ ВТОРЖЕНИЕ: ПОДТВЕРЖДЕНО

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЛОКАЛИЗОВАТЬ ТЕПЛО + ДАВЛЕНИЕ

Система не писала “бей”. Она писала “давление”.

Артём медленно выдохнул. Горло царапнуло сухим жаром, и он почувствовал, как пот, смешанный с копотью, липнет к спине под комбинезоном. Неприятное чувство. Лишняя переменная.

Он сделал шаг к аварийному шкафу. Металл двери шкафа был холодный, почти ледяной, и ладонь в перчатке на секунду ощутила эту холодную честность — вот он, контроль, пока вокруг всё кипит.

Замок щёлкнул. Коротко. Грубо.

Внутри лежало всё, что “не пригодится”, пока не пригодится. Термоперчатки с плотными манжетами, ломик с насечкой, рулон гермоленты, и ручной пеногенератор — тяжёлый, тёплый от собственной батареи.

Артём взял ломик. Металл в руке был приятный: шероховатая рукоять цеплялась за перчатку, и это давало ощущение опоры. Он не верил в киношные драки. Он верил в рычаг.

Снова удар — ближе. Дверь в рубку дёрнулась, и по шву посыпалась мелкая стружка. Она пахла горячим песком и прилипала к визору, оставляя серые точки.

По внутренней связи хрипнул инженер.

— Капитан… давление в первом контуре падает… температура… растёт… — слова рвались на вдохах, будто он говорил через маску. — У нас… пожар на распределителе… и… кто-то… в переходе…

“Кто-то” — значит рейдеры уже не в воздухе, а в корабле. Это хуже. Воздух — их среда, пока он существует.

Артём поднес микрофон ближе, чувствуя холод металла на губах и дрожь в пальцах от вибрации корпуса.

— Имя. Пост. Где ты? — спросил он.

— Нажимов… старший инженер… в узле “К-2”… — голос был сиплый и злой, как у человека, который надышался дымом. — Шлюзы закрылись… люди… орут…

Артём слышал это и так: через стены рубки, через вентиляцию, как через костную проводимость. Где-то за переборкой шёл глухой шум — не слова, а общий человеческий гул, смешанный с писком датчиков. Тревога имеет звук. Он всегда одинаковый.

На сетчатке вспыхнул таймер. Цифры были белые, но казались горячими.

ТЕПЛОВОЙ РАЗГОН: 00:00:46

Сорок шесть секунд. И в эти секунды нужно уместить всю взрослую жизнь.

Артём повернулся к панели теплового контура. Пальцы легли на клавиши, и он почувствовал под перчатками их микрорельеф — маленькие выступы, которые делали на заводе для того, чтобы их можно было нажимать в дыму. Сейчас этот рельеф был как шрифт Брайля для выживания.

Картинка контура дрожала. Три радиаторные секции — мёртвые. Как выбитые зубы. Остальные работали, но отдача была рваной: то вверх, то вниз, потому что где-то в трубах гулял пар, а пар — это не контроль, это истерика материи.

Артём сдвинул мощность реактора вниз. Ручка была виртуальная, но сопротивление он всё равно ощущал — не пальцами, а нутром: каждый процент мощности был процентом манёвра, процентом связи, процентом жизни.

Сирена изменила тон. Стала ниже. Это значило: теплу стало теснее, но оно ещё не победило.

МОЩНОСТЬ: СНИЖЕНА

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: УПРАВЛЯЕМОСТЬ ПАДАЕТ

Снаружи резак снова прошёлся по шву. Запах железа усилился, стал сладковатым, как у крови. Артём понял простую вещь: даже если он удержит реактор, его всё равно вскроют. И тогда удерживать придётся не цифры, а коридоры.

— Нажимов, — сказал он в связь, и голос вышел ниже, чем хотелось. — Где рейдеры?

— По датчикам… в переходе “Б-7”… ближе к грузовым… — инженер кашлянул, и в кашле был влажный звук, как в горле человека, который уже вдохнул слишком много горячего воздуха. — Они режут… внутренний люк…

“Б-7”. Переход, который шёл вдоль магистрали охлаждения. Умно. Они идут туда, где больно.

Артём открыл схему корабля и посмотрел на “Б-7”. Вспомнил, как он ходил там ещё вчера, по привычке снабженца: проверял крепёж контейнеров, нюхал воздух, потому что нюх говорит о протечках раньше датчиков. Тогда там пахло машинным маслом и холодным металлом. Сейчас на схеме он светился красным, будто его уже облизывало пламя.

Система подсунула подсказку. Не как совет, а как бухгалтерский счёт.

РЕШЕНИЕ: СБРОС ТЕПЛА ЧЕРЕЗ МАССУ

ЦЕНА: ВОДА / РЕАКЦИОННАЯ МАССА

Артём коротко усмехнулся. В горле этот смешок был как песок.

Вода. На грузовике вода — это не “попить”. Это теплоёмкость. Это кислород через электролиз. Это жизнь, разложенная на молекулы. Сбрасывать воду — это подписывать будущее на короткий срок.

Но короткий срок — это всё, что у него было.

Он открыл аварийный контур “флэш-сброс”. Тот самый, который в учебниках называют “последняя мера”, а в реальности — “почему у вас такой расход”. Клапаны в рубке были виртуальные, но где-то в глубине корабля металл должен был щёлкнуть.

Щёлкнул.

Глухо. Тяжело. Как если бы кто-то захлопнул огромную дверь в пустоту.

Потом через корпус прошёл другой звук — шипение, низкое, протяжное. Пар пошёл наружу. Не через радиаторы, через аварийный испаритель: воду прогоняли через горячие стенки и выбрасывали в космос в виде белого шлейфа. Красиво? Нет. Дорого.

Вибрация корпуса изменилась. Стала мягче, как будто корабль на секунду расслабил челюсть.

АВАРИЙНЫЙ СБРОС: АКТИВЕН

ПОТЕРИ: РАСТУТ

Артём почувствовал запах влажного металла — не потому, что пар попал в рубку, а потому, что где-то рядом холодный воздух столкнулся с горячей трубой, и на стенках начала выступать тонкая плёнка конденсата. Влажность в сухом воздухе — маленькая победа. Но она была пахучей: мокрая пыль, горячая пластмасса, озон.

Снова шаг за дверью. Потом — голос. Глухой, срезанный переборкой, но слышимый.

— Здесь рубка? — спросил кто-то. Спокойно. Не орал. Не спешил. Это были не мародёры, это были профессионалы.

Артём поднял ломик. Рука напряглась, и в запястье стрельнуло от напряжения сухой болью, знакомой по складам, где ты поднимаешь не то, что должен поднимать один. Он посмотрел на шов двери. Белая линия резака исчезла. Значит, они сменили инструмент. Или закончили.

По внутренней связи снова прорезался женский голос. Он был чистый, как будто вокруг неё не было дыма.

— Савин, вы сейчас сбрасываете тепло через массу. Я фиксирую. Продолжайте.

“Фиксирую.” Как протокол. Как отчёт.

Артём не ответил сразу. Он слушал другое: как меняется тон сирены. Как уходит высокое, стеклянное напряжение. Как тепло уступает, но не исчезает.

На панели температура активной зоны начала падать. Не быстро. С задержкой. В физике всегда есть инерция.

Сорок шесть секунд стали тридцатью.

Потом двадцатью двумя.

Артём почувствовал, как ему чуть легче вдохнуть. Воздух всё ещё обжигал, но уже не казался ножом. Вкус крови во рту стал слабее, потому что он перестал кусать щёку. Мелочь, а значит: мозг освобождает ресурсы.