Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 27)

— Гамбургская… ветчина? — почти с нежностью произнес он. — Парень, слушай меня сюда. Я только что вернулся из Кантона. Два года в море! Жара такая, что смола из пазов текла, как деготь. И знаешь, что мы ели в последний день пути? Эту самую гамбургскую солонину! Она была такой же крепкой и розовой, как щеки моей фру в брачную ночь! Это лучшее мясо в подлунном мире.

Он навалился на стол, приблизив свое лицо к моему так близко, что я увидел каждую лопнувшую капиллярную сетку на его носу.

— Но вы, русские… — капитан понимающе и зло усмехнулся, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Вы же дураки. Вы ничего не знаете о море. И ваш Лисаневич это знает. Он пугает вас, как маленьких деток бабайкой, чтобы вы выкидывали свое золото датским мясникам. Он имеет с каждой вашей бочки столько, что скоро сможет купить себе замок Эльсинор. А вы и рады верить! Ха!

Он снова икнул и приложился к бутылке, окончательно теряя интерес к разговору.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как хмель уступает место холодной ярости.

— Ну, спасибо за науку, кэп. Век не забуду.

Пока я выяснял эти животрепещущие коррупционные подробности, на краю нашего сдвинутого стола как-то сами собой материализовались засаленные карты. Играли в макао. Ставки делали в звонкой монете — тяжелых испанских серебряных пиастрах с гербовыми колоннами.

Игра шла жестко, по-мужски. С одной стороны сукна устроился наш Макар Иванович, с другой — здоровенный датский суперкарго с рыжей бородой лопатой и кулаками размером с пивную кружку. Рядом терлись еще пара местных шкиперов.

Я присел сбоку, решив пока понаблюдать, как играют наши флотские.

А играли они на удивление неплохо. Ратманов, несмотря на выпитый эль, держался молодцом. В макао главное — набрать девятку или число, максимально к ней близкое.

— Банк — сто пиастров, — прогудел рыжебородый датчанин, сдвигая в центр стола увесистую горсть серебра. Ратманов молча кивнул и принял ставку. Датчанин сдал.

Я заглянул Макару Ивановичу через плечо. Семерка и двойка. Идеальная девятка, чистое макао с раздачи. Датчанин вскрыл свои: король и восьмерка. Восемь очков. Тоже мощно, но не девятка.

— Моя взяла, — спокойно произнес Ратманов на чистом русском и потянул свою пудовую лапищу к горку серебра.

И тут у потомка викингов сорвало резьбу. Рыжебородый неожиданно перестал дышать, его водянистые глаза сузились, лицо пошло нездоровыми пятнами. Он с размаху хлопнул своей ладонью поверх руки Ратманова, придавив монеты.

— Svindler! — взревел датчанин так, что с потолка посыпалась сажа. — Forbandede tyv!

Перевода не требовалось. «Шулер» и «проклятый вор» звучат одинаково паршиво на всех языках мира. Он рванул свободной рукой пиастры со стола, одновременно сгребая карты и брызгая слюной.

Ратманов медленно поднялся. Стул за его спиной жалобно скрипнул и упал.

— Ты чего несешь, чухонская твоя морда⁈ — прорычал наш старпом, и в его голосе зазвучал металл корабельных пушек. — А ну положь деньги, пока я тебе эту бороду не повыдергал!

Воздух в таверне мгновенно наэлектризовался. Окружающие датчане и англичане тут же вскочили, отодвигая стулья. Наши лейтенанты — Ромберг, Головачев и долговязый Повалишин — тоже подорвались с мест. Запахло хорошим, качественным мордобоем.

Тут мой внутренний коммерсант Ярослав Поплавский включил режим дипломата. «Спокойно, парни, — подумал я. — Мы в чужом порту. Дипломатический скандал, драка с местными, Крузенштерн нас всех сгноит в карцере. Надо все вопросики порешать тихо-мирно».

Вскочив из-за стола, я вклинился между разъяренным Ратмановым, включил свою самую очаровательную улыбку и обратился к датчанину на безупречном, интеллигентном французском:

— Messieurs! Je vous en prie, calmez-vous! Il y a un malentendu… (Господа! Прошу вас, успокойтесь! Давайте все решим…)

Датчанин, не понимая ни слова по-французски, но видя перед собой наглую русскую физиономию, агрессивно дернулся вперед и замахнулся.

И вот в эту самую секунду дипломатия потерпела крах. Мышечная память рефлекторно отреагировала на чужой замах.

Я даже понять ничего не успел. Моя правая рука, словно сжатая пружина, вылетела вперед и с идеальным переносом веса, жестко, с хрустом впечаталась прямо в центр рыжебородой физиономии.

— … ун компромисс… — растерянно закончил я фразу.

Датчанин охнул, его глаза закатились, и он рухнул навзничь, увлекая за собой тяжелый дубовый стол, кружки с элем и серебряные монеты. Раздался оглушительный грохот.

На секунду в трактире повисла мертвая тишина. Я стоял с опущенной рукой и мысленно орал на самого себя: «Идиот! Что ты наделал⁈ Я же хотел договориться!». Но адреналин молодой толстовской крови уже затопил сознание.

— Наших бьют! — радостно заорал лейтенант Повалишин, хватая ближайший стул.

Тишина взорвалась. Справа в кого-то уже летела пивная кружка, слева Ратманов с радостным кряком взял на болевой какого-то шотландца. Англичане, датчане, русские — все смешалось в одну орущую, машущую кулаками кучу-малу.

Глава 13

Разумеется, после удара в морду дипломатические усилия были благополучно похерены. Отбросив эти глупости, я резко двинулся вперед и крепко впечатал тяжёлую пивную кружку прямо в чью-то рыжую бороду.

Во все стороны брызнули осколки, датчанин с хрюканьем опрокинулся вместе со стулом. И трактир взорвался.

Второй шкипер кинулся на меня с табуретом, но его отправил на пол удар Ратманова. Суровый лейтенант оказался великолепным бойцом. Он просто перехватил тяжеленный табурет одной рукой, а второй отвесил датчанину такую плюху, которую тот улетел в соседний стол, снеся по пути двух голландцев в зюйдвестках.

Голландцам это не понравилось. Они схватились за ножи.

— Бей их, селедочников! — орал Ратманов, с хрустом ломая стул о чью-то спину.

Из соседнего зала трактира, «для простых», опрокинув столы и сняв все на своем пути, к нам на выручку сломались русские матросы. Я краем глаза заметил спасённого Ефимку — пацан с восторженным визгом прыгнул кому-то на спину, вцепившись в волосы. Долг платежом красен.

Драка закипела знатная, бессмысленная и беспощадная. В воздухе летали тарелки, кружки, какие-то шапки и отборный международный мат. Я увернулся от летящей бутылки, пробил кому-то двойку в корпус и добавил коленом. Рядом Ратманов методично прокладывал просеку в толпе, используя датчан как тараны против других датчан. Экономно, разумно. Логистика войны.

Но силы были неравны. На шум в трактир уже стекал народ с улицы, а вдалеке засвистели свистки копенгагенской портовой стражи. Попасть в местную каталажку в наши планы категорически не входило.

— Отходим, господа! К шлюпкам! — рявкнул Ратманов, прокладывая дорогу к выходу широкими взмахами тяжёлой дубовой скамьи.

Мы выливались из дверей трактира в прохладную датскую ночь. Лейтенант Головачёв прижимал к носу окровавленный платок, на Ромберге был порван мундир, Левенштерн сиял фингалом, как именинник.

Не сбавляя темпа, наша шумная, потрепанная, но абсолютно счастливая банда рванулась по тёмным переулкам в сторону пирса.

Уже сидя в вельботе и налегая на весла под мат боцмана, мы смотрели на удаляющиеся огни Копенгагена. Ратманов сплюнул кровь за борт, мрачно посмотрел на меня, потом на порванный рукав своего мундира, и вдруг на его суровом лице расцвела широкая ухмылка.

— В следующий раз, граф, — тяжело дышите, произнесите старшего лейтенанта, — когда изволите давать в морду иностранцам… предупреждайте заранее. Мы хотя бы стол поближе к выходу займём.

В лодке грохнул дружный офицерский хохот.

Адреналин после кабацкой драки постепенно отпускал, уступая место ноющей боли в сбитых костяшках и легкому разочарованию. Пока матросы мерно налегали на весла, унося наш вельбот прочь от гостеприимных берегов Копенгагена, в лодке повисло тяжелое мужское вздыхание.

— Эх, господа, — меланхолично протянул лейтенант Ромберг, ощупывая стремительно наливающийся синяк под глазом. — Подраться-то мы подрались, а вот до главного так и не дошли. А ведь какие там в порту барышни порхали…

— Это точно, — хмыкнул Головачёв. — Местные русалки церемоний не любят. Показал риксдалер, хлопнули по кружке эля — и в койку. Никаких тебе романсов при луне и вздохов на скамейке. А мы из-за этого рыжего недоразумения так бездарно закончили вечер.

— Кто бездарно закончил, а кто только начинает, — философски заметил Головачев, потирая разбитые костяшки кулаков. — Еще не вечер!

В нашем баркасе воцарилось молчание. Воздержание в море — штука суровая, и упустить шанс сбросить напряжение на берегу было обидно всем, от лейтенантов до последнего матроса.

Но когда наша шлюпка подошла к борту «Надежды», нас ждал сюрприз. Вокруг корабля уже кружила целая флотилия утлых лодочек. Местные сутенёры оперативно смекнули: русские встали на якорь — клиент никуда не денется.

Когда мы поднялись на борт, оказалось, что по палубе шныряют скользкие личности в потрёпанных камзолах, активно жестикулируя и договариваясь с матросами. А в лодках, покачивающихся на волнах, сидел их «живой товар». В одной из лодок две очень недурные девицы в кокетливых шляпках и даже с кружевными зонтиками перехватили мой взгляд. Одна улыбнулась профессионально и помахала ручкой.

Молодой Федька внутри мгновенно встал на дыбы и заорал: «Бери! Бери обеих! Деньги есть, каюта отдельная, пушку тряпкой завесим!»