Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 28)

Горячая волна ударила в пах. Двадцатиоднолетние гормоны графа Толстого требовали своего.

А старый пень Ярослав, пятидесятитрехлетний параноик из девяностых, тут же дал по тормозам: «Стой, идиот! До пенициллина ещё сто сорок лет! Эти девочки обслуживают весь европейский флот. Подцепишь сифилис — как его лечить будешь?»

И вот я стоял, вцепившись в фальшборт, и чувствовал, как внутри идёт настоящая война.

Гормоны орали: «Да похер! Мы молодые, мы сильные, мы бессмертные!» Параноик шипел: «Ты уже один раз умер. Хочешь повторить, только медленнее и с выпадением зубов?»

Девица с зонтиком снова улыбнулась и чуть оттянула корсаж на декольте.

Федька взвыл от восторга. Ярослав схватился за голову: «Не смей!»

«Может, пронесёт?» — жалобно пискнули гормоны. «Может, — признался параноик. — А может, и нет. Ты азартный, Ярослав. Но не настолько же».

Я огляделся и заметил у грот-мачты Карла Эспенберга. Наш судовой врач меланхолично курил трубку, наблюдая за происходящим блудом с философским спокойствием человека, который точно знает, чем всё закончится. И кто к нему потом приползёт. Я подошёл к доктору.

— Карл Карлович, — я кивнул в сторону лодок. — Скажите мне как медик… потенциальному пациенту. Если кто-то из команды, или даже из кавалеров посольства, ну, чисто теоретически, после общения с чудесными нимфами, плавающими вон там на лодочках, подхватит какую-нибудь «французскую болезнь»… Как вы это лечите?

Эспенберг выпустил облако ароматного дыма, поправил очки и совершенно будничным тоном ответил:

— Ртутью, граф.

— Простите, чем?

— Ртутью, — невозмутимо повторил он, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Серую ртутную мазь втираем в поражённые места. Сулему прописываем внутрь. Пациент обильно потеет, слюнотечение начинается сильное, дёсны воспаляются, зубы, правда, расшатываются и выпадают от интоксикации… — он затянулся трубкой. — Но болезнь иногда отступает. Если больной раньше не помрёт от самого лечения. Назначаем ещё и кровопускание, чтобы дурные гуморы вышли из организма.

— Зубы выпадают? — тупо переспросил я.

— Почти все, — заявил Эспенберг. — Ртуть — металл тяжёлый, организм его плохо переносит. Но это всё равно лучше, чем альтернатива. Без лечения болезнь со временем поражает мозг. Согласитесь — безумец без зубов всё-таки лучше, чем безумец с зубами. По крайней мере для окружающих!

Вот тут Федька присмирел. Втирать в себя ртуть. Из-за пятнадцати минут удовольствия в скрипучей каюте. С девицей, которая вчера обслуживала голландского боцмана, а позавчера — шведского шкипера.

Гормоны заткнулись. Параноик торжествовал.

В тоске я бросил последний взгляд на смазливую датчанку с зонтиком. Она снова призывно улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы. Хорошие зубы. Только мне бы свои сохранить.

— Знаете, Карл Карлович, — сказал я задумчиво, — а ведь целомудрие — это добродетель. Так, кажется, в Писании сказано?

— В Писании много чего сказано, — философски заметил доктор. — Но вы первый офицер на моей памяти, который об этом вспомнил, глядя на такой «товар».

Загрустив, я направился в свою каюту. За спиной раздавался смех, плеск вёсел, женское хихиканье и звон монет. Праздник жизни продолжался без меня. Целибат в девятнадцатом веке внезапно оказался не вопросом морали, а базой для выживания. Как не пить воду из лужи и не совать пальцы в костёр.

Простая арифметика: пятнадцать минут удовольствия минус все зубы минус несколько лет жизни равно… Нет, спасибо. Не сегодня. И не завтра. И вообще, может, до Бразилии дотерплю. Там хоть климат теплее, помирать приятнее.

Но не все на борту были столь осторожны. Всю ночь внутренности корабля сотрясались от разнокалиберных женских охов и вздохов. Ну а я лежал в своей каюте, смотрел на тёмный силуэт пушки и думал о превратностях судьбы. А ещё о том, что Эспенбергу скоро прибавится работы. Недели через три, когда закончится инкубационный период. Надеюсь, ртути на всех хватит.

Утро следующего дня в кают-компании подтвердило мои вчерашние подозрения самым убедительным образом.

Не про сифилис — про солонину.

Капитан Крузенштерн, обычно напоминавший невозмутимую гранитную глыбу, метался по тесному пространству, раздраженно размахивая листом бумаги с внушительной сургучной печатью.

— Вы только полюбуйтесь на это, господа! — рявкнул он, едва не снеся локтем кофейник. — Наш почтенный дипломатический представитель в Копенгагене, господин Лисаневич, изволил прислать депешу. Официальное предупреждение, видите ли!

— И в чем же заключается забота его превосходительства? — лениво поинтересовался Ратманов. После вчерашней знатной драки в портовом кабаке старший лейтенант выглядел на удивление благодушно.

— Он утверждает, — Крузенштерн с силой хлопнул письмом по столу, — что наша гамбургская солонина — это «известный яд», который гарантированно протухнет, едва мы пересечем Ла-Манш. И «настоятельно рекомендует», как единственный способ спасти экспедицию от голодной смерти, немедленно выгрузить всё наше мясо и закупить датскую говядину у местного поставщика. Он даже адрес торговца любезно приложил!

Макар Иванович глубокомысленно нахмурился.

— Ну, без господина посланника мы этого дела не решим. Прикажете звать? — Зовите! — мрачно отрезал капитан.

Вскоре явился Резанов. Выглядел камергер помятым и явно невыспавшимся. — Извольте ознакомиться. Только что доставили на борт. Опять ваши поставщики обмишулились! — грубовато сообщил Крузенштерн, всучив ему письмо.

Камергер, брезгливо прищурившись, пробежал глазами строчки. Лицо его пошло красными пятнами.

— Это возмутительно! Иван Федорович, я лично инспектировал припасы! Российско-Американская компания закупила все самое наилучшее. Гамбургская говядина считается первой в Европе — она плотная, отлично просоленная. С чего бы Лисаневичу так беспокоиться?

— Вот и я о том же! — прогремел капитан. — Выгрузить сотни пудов со дна трюма — это работа на неделю! Снова задержка! Но что прикажете делать? Указание спущено по официальным дипломатическим каналам. Если я его проигнорирую, а через полгода у меня хоть один матрос чихнет или покроется цинготными язвами — Лисаневич сожрет меня вместе с треуголкой. Обвинит в подрыве авторитета миссии и саботаже! Я не возьму на себя ответственность игнорировать прямую рекомендацию консула.

Резанов поджал губы. Зрела серьезная размолвка.

Я сидел в углу, потягивал кофе и охреневал от точности предсказания английских шкиперов. Черт возьми, да тут никто даже не пытается работать тонко! Все в курсе, все привыкли.

В воздухе тем временем отчетливо запахло ароматом крупного бюджетного схематоза. Очевидно, письмо Лисаневича — не просто «добрый совет» от посольства. Классический «развод на страхе». Консул работал как по писаному: сначала создай терпиле проблему, напугай до икоты, а затем предложи «единственно возможный выход» за его же счет. Разумеется, через прикормленного поставщика.

А я-то думал, это в 20 веке придумали. Нифига. Старо как мир, оказывается.

Пока высокое начальство сверлило друг друга тяжелыми взглядами, я выразительно кивнул Ратманову на дверь. После совместной драки мы со старпомом прониклись друг к другу некоторым уважением и доверием.

— Макар Иванович, надо переговорить об очень серьезном деле.

Выйдя на палубу, я вполголоса, но в красках пересказал старпому вчерашний разговор с британцами.

— У Лисаневича со всеми поставщиками в порту жесткий договор, Макар Иванович. С каждой бочки, что он впаривает нашему флоту, ему капает жирная толика в риксталерах. А чтобы капитаны не капризничали, он годами распускает слухи, что любая другая солонина в русских трюмах мгновенно превращается в навоз. И ведь верят!

Ратманов побагровел. Его кулаки сжались так, словно уже нащупали пухлую шею дипломата. Для честного служаки происходящее казалось крушением основ — как так, целый посол империи занимается банальным вымогательством?

— Ну что, лейненант, — резюмировал я, опираясь на планширь. — Кажется, наш дипломат в Копенгагене решил, что русская кругосветная экспедиция — кормушка для его маленького мясного бизнеса.

— Что делать будем, граф? — глухо спросил Ратманов, желваки на его скулах ходили ходуном. — Крузенштерн на иголках. Он не может просто отмахнуться от бумаги. Ответит же потом головой!

— У капитана — ответственность и субординация, — криво усмехнулся я. — А у меня — дурная репутация. Кажется, я знаю, как сорвать этот датский контракт, не поссорив Ивана Федоровича с министерством иностранных дел. Идемте к посланнику!

Вместе с Ратмановым мы вернулись в капитанскую каюту. Резанов сидел за ломберным столиком, подперев голову кулаком. Перед ним белела злосчастная депеша. Рядом возвышался Крузенштерн. По застывшему лицу капитана читалось: он на грани того, чтобы либо приказать матросам вскрывать трюмы, либо послать всё дипломатическое ведомство по известному матерному адресу.

— Николай Петрович, Иван Федорович, — бесцеремонно вклинился я в их мрачное молчание. — Есть идея, как нам и волков накормить, и самим в дураках не остаться.

Оба начальника уставились на меня. Резанов — с блеснувшей надеждой, Крузенштерн — с привычным тяжелым подозрением.

— Лисаневич требует, чтобы мы избавились от «сомнительного» мяса? — продолжил я, вальяжно прислонившись к переборке. — Прекрасно. Давайте ответим ему, что мы люди государственные, крайне осторожные, и совет его приняли близко к сердцу. Но закупать новое не станем — бюджет казенный, отнюдь не резиновый. Мы сами, собственными силами, произведем пересолку. Прямо в трюме. Матросы вскроют бочки, проверят говядину и зальют новый, усиленный рассол.