Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 29)
— Пересолку? — Крузенштерн нахмурился, прикидывая масштаб бедствия. — Это колоссальный труд, граф. Нужно вскрыть каждую бочку, слить старый тузлук, пересыпать мясо новой солью… Это на неделю работы.
— Это по документам неделя, Иван Федорович, — я заговорщицки подмигнул. — А по факту — матросам просто полезно размяться. Поручите дело мне: за три дня справимся!
Затем обернулся к Резанову:
— Николай Петрович, вы напишете Лисаневичу: дескать, мера принята, мясо спасено собственными силами, в датских поставках более не нуждаемся. Формально — мы исполнили волю посла до последней буквы. Фактически — сохранили и деньги, и первоклассные припасы.
Резанов тут же поддержал мою идею. Тратить деньги Компании на новую солонину ему явно не хотелось.
— Хм. Дипломатически это безупречно. Мы не идем на открытый конфликт, но и не поддаемся на… гм… сомнительные предложения. Действуйте, Фёдор Иванович.
А вот капитан нахмурился: ему не улыбалось загружать команду новой работой. Крузенштерн хотел было возразить, но Резанов прервал его:
— Иван Федорович, ответственность я беру на себя!
— Иван Федорович, я подкину денег матросам, чтобы было веселее работать. Сделают все как положено! — подтвердил я.
Крузенштерн поколебался мгновение, но отступил.
— Ладно, делайте. Лейтенант Ратманов соберет команду матросов.
Спустившись в душный, пропахший застоялой водой и старым деревом трюм, я собрал вокруг себя Ратманова и десяток крепких матросов. Ефимка тоже крутился здесь, преданно заглядывая мне в рот.
— Макар Иванович, прикажите вскрыть любую бочку из гамбургской партии, — попросил я.
Под сухой треск ломаемых деревянных обручей крышка отлетела в сторону. Я наклонился над бочкой и с наслаждением втянул воздух. Никакой тухлятины. В нос ударил ядреный, чистый дух крепкого соляного тузлука и хорошей говядины. Я достал из сапога нож, подцепил кусок и вытащил на свет масляного фонаря. Мясо было плотным, волокно к волокну, благородного серо-розового цвета на срезе. Отличный продукт, как и похвалялся тот пьяный датский шкипер в трактире.
— Ну и? — Ратманов скрестил руки на груди, хмуро разглядывая отличный провиант. — Что скажете, эксперт? Будем пересаливать?
— Скажу, что консул Лисаневич — редкостная гнида, — я вытер лезвие о платок и спрятал нож. — Это не мясо, это чистое золото. Если мы его сейчас вывалим на палубу и начнем мацать грязными руками, то гарантированно испортим.
— Пожалуй, соглашусь. Но зачем тогда вы предложили пересолку?
— Чтобы имитировать бурную деятельность. Слушай мою команду, братцы!
Матросы напряженно замерли, ожидая худшего — приказа трое суток, не разгибая спины ворочать пудовые тяжести в тухлом трюме.
— Значит так. Сейчас мы будем заниматься оптимизацией производственных процессов. То бишь втирать очки начальству. Бочки со дна не поднимать. Крышки больше не вскрывать! Вместо этого — берете ломы, пустые бадьи, кувалды и начинаете неистово шуметь.
Ефимка удивленно моргнул:
— И всё, ваше сиятельство? А рассол?
— Да в жопу рассол. Оставим его в покое. Ваша задача — катать бочки туда-сюда, лупить деревяшками по палубе, топать и, главное, — как можно громче орать и материться! Чтобы наверху все свято верили: русские там в трюме пупы надрывают, припасы спасают.
До команды начало доходить. По рядам пронесся сдавленный смешок. Идея поработать «языком и грохотом» вместо каторжного труда пришлась русскому мужику по душе.
— И сколько нам так… убиваться, ваше сиятельство? — радостно осклабился один из старших матросов.
— Два дня, — отрезал я. — Посменно. Чтобы концерт не смолкал ни на минуту. А через двое суток выйдете на свет божий, вытрете пот со лба ветошью, и с максимально задолбанными рожами доложите: «Всё, мол, пересолено по высшему разряду, солонина спасена». Главное — лица делайте попостнее, будто вы тут три пуда соли съели. Поняли задачу?
— Так точно, ваше сиятельство! — вполголоса, но с энтузиазмом гаркнули матросы.
Ратманов однако не разделил общих восторгов. Старпом посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.
— Дерзко, Толстой, — низко пророкотал он. — Очень нагло. Если Иван Фёдорович узнает, что мы вместо настоящей пересолки просто театр устроили — нам с тобой обоим головы оторвут.
Встретив его взгляд я лишь пожал плечами.
— А мы ему и не скажем, Макар Иванович. Официально — мы честно пересолили мясо. По документам всё чисто. На деле — сохранили хорошую говядину и не дали Лисаневичу нажиться. Ты же сам видел, какое мясо в бочках. Зачем его портить? Мы его сейчас начнём ковырять и пересыпать — испортим добро. А Лисаневич именно этого и ждёт. Чтобы мы выкинули хорошую солонину и купили у его датских дружков по тройной цене.
Ратманов медленно выдохнул через нос, желваки на скулах заходили ходуном.
— Я не дурак, граф. Уже понял, что это мошенничество. Но я — старший лейтенант флота Его Императорского Величества. А ты мне предлагаешь… официально врать в рапорте.
Он помолчал секунду, потом добавил уже тише, почти сквозь зубы:
— С другой стороны… если мы сейчас начнём честно пересолку, то через неделю полкоманды будет валяться с сорванными спинами, а Лисаневич всё равно получит свою долю. А команда будет жрать то, что он нам подсунул.
Глядя на старпома, я видел, как тяжело дается ему решение. Черт побери. Решай, тебе шашечки или ехать?
— Лейтенант — тихо произнес я. — Ты за команду, или за бумажки?
Ратманов долго молчал. Молчали матросы: все ждали его решения.
Затем старпом посмотрел мне прямо в глаза — тяжело, по-мужски.
— Я за команду, Толстой. За людей. Поэтому… делай своё представление. Только чтоб грохот стоял такой, чтобы в Копенгагене
— Вот это уже по-нашему, — я хлопнул его по плечу.
Ратманов хмыкнул и махнул рукой команде:
— Начинайте, черти. Так, чтобы Лисаневичу в своём посольстве икалось!
Затем вновь обернулся ко мне.
— Опасный ты человек, граф. Опасный, но толковый. Не то что эти козлы… остальные «кавалеры»!
Следующие сорок восемь часов «Надежда» напоминала кузнечный цех, в который угодило пушечное ядро. Из трюма доносился такой первобытный грохот и такая многоэтажная, виртуозная ругань, что даже портовые чайки опасались садиться на наши ванты.
Ратманов стоял, привалившись мощным плечом к пиллерсу, и довольно скалил зубы. Самостоятельно марать руки и лупить кувалдой по доскам он, конечно, не собирался — не офицерское это дело, но происходящее явно доставляло старпому огромное удовольствие
Резанов, прохаживаясь по шканцам, довольно кивал, слушая этот шум. А Крузенштерн… Капитан сидел у себя в каюте, пил кофе и слушал, как внизу звенит металл. Иван Федорович был слишком опытным моряком, чтобы не понимать: при пересолке мяса ломами по переборкам не бьют. Он явно догадывался, что происходит нечто глубоко неуставное. Но разумно молчал.
А я сидел на пустой бочке в трюме, слушая этот спектакль, и философски размышлял. В России мало просто делать дело. Нужно уметь красиво отчитаться о том, чего ты
Когда через два дня «уставшая», перемазанная для вида сажей и солью бригада тяжело выбралась на палубу, я поднялся к начальству с официальным отчетом.
— Николай Петрович, Иван Федорович! Докладываю: изнурительная операция по спасению провианта завершена успешно, — я смахнул воображаемый пот со лба. — Каждая бочка проверена, рассол обновлен, мясо теперь — как слеза младенца. Можете смело посылать господину Лисаневичу уведомление, что мы к отплытию готовы.
Камергер кивнул. Резанов был хмур, но в глазах читалось нечто новое — уважение, смешанное с раздражением.
— Вы, граф, — процедил он сквозь зубы, — сегодня оказались неожиданно полезны. Благодаря вашей… инициативе Российско-Американская компания сэкономила весьма приличную сумму. Нам не пришлось покупать эту дорогостоящую датскую тухлятину.
Он помолчал, барабаня пальцами по столу, словно ему было физически неприятно произносить следующие слова.
— Должен признать, я уже послал в Петербург письмо с прошением списать вас на берег в Копенгагене. А сейчас… пошлю новое — с отзывом первого письма.
Резанов посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.
— Пока. Пока вы остаётесь, Толстой. Но запомните: это не прощение. Это всего лишь отсрочка. Ещё одна такая самодеятельность — и я лично прослежу, чтобы вас вышвырнули в первом же порту с волчьим билетом.
Коротко поклонившись, я вышел.
На палубе я облокотился на фальшборт, глядя на огни Копенгагена. Ветер трепал волосы.
Старый Ярослав внутри тяжело вздохнул: «Ты только что влез между двух огней, идиот». Молодой Федька внутри уже скалился: «Погнали дальше!»
Крузенштерн хочет проверить мою легенду через Академию. Резанов только что едва не списал меня — и передумал только потому, что я сэкономил его компании деньги.
А главное — я веду себя как молодой идиот. Жеребец, вырвавшийся на волю.
Ничего. Прорвемся. А что нам, жеребцам, бояться?
Вор-домушник получает заманчивое предложение: поработать по специальности за освобождение из зоны. Правда, заказчик не сказал, что воровать придется в прошлом…