Виктор Коллингвуд – Леонид. Время испытаний (страница 5)

Сталин посмотрел на меня с изумлением.

— Ви писали мне, когда были обычным гражданином СССР. Гражданам это можно — они не знают субординации, и нэ обязаны досконально разбираться, как тут у нас все устроэно. А теперь вы — сотрудник аппарата ЦеКа. И просто обязаны знать порядок прохождэния документов!

Черт. И нашел же он время наводить бюрократию! Эх, была не была…

— Товарищ Сталин. Я нарушил субординацию намеренно. Вопрос об авиации — это лишь предлог.

Сталин замер, не донеся трубки до рта. Брови его поползли вверх.

— Прэдлог? — переспросил он опасно тихим голосом. — Вы тратите мое время на прэдлоги?

— Я не мог доверить истинную причину визита канцелярии. И не мог передать бумагу через фельдъегеря. Потому что канцелярию и секретариат ВЦИК контролирует товарищ Енукидзе.

Сталин медленно вынул трубку изо рта. Лицо его закаменело.

— Авель? — он усмехнулся, но глаза оставались холодными. — При чем тут секретарь ВЦИК? Вы что, Брежнев, пришли мне сплетни пересказывать? Авель — болтун, это верно. Любит языком молоть, бабник, сибарит. Но на кого вы замахиваетесь? Что вы сэбе позволяете? Это старый большевик.

— Это не сплетни, товарищ Сталин. Авель Софронович вел со мной антипартийные разговоры. Он прощупывал меня. Говорил, что «политика зашла в тупик», что «Коба устал», что стране нужны перемены.

— Мало ли что он болтает по пьяни, — отмахнулся Сталин, отворачиваясь к окну. Но я видел, как напряглась его спина. — Вы мнительны, товарищ Брэжнев. Занимайтесь моторами.

— Он был трезв. И в разговоре упомянул Генриха Григорьевича. Уверен, они — заодно!

Сталин не обернулся. Но я буквально почувствовал, как окаменела его спина.

— Если бы только слова, Иосиф Виссарионович, — продолжал я. — Мы с товарищем Берзиным провели технический эксперимент. В Ленинграде. Испытывали новую систему дистанционной акустической записи. Шоринофон. И записали… разговор.

Сталин медленно повернулся. Теперь в его взгляде не было раздражения. Там проснулся хищник.

— Чэй разговор?

— Инструктора Николаева. И его куратора. Из Ленинградского управления НКВД.

— И что там? — голос Сталина упал до шепота.

— Там смертный приговор, товарищ Сталин. Не только товарищу Кирову. Но и вам.

Тяжело вздохнув, я продолжил, четко выговаривая каждое слово:

— На пленке четко слышно, как сотрудник НКВД дает инструкции Николаеву. «Барьеров нет». «Охрана снята». «Это должна быть очистительная жертва». И упоминают Сергея Мироновича. Они готовят убийство Кирова, чтобы взорвать ситуацию в стране и перехватить власть. Ниточки ведут от Ягоды к Енукидзе.

Тишина. В кабинете повисла такая плотная тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло огромного окна. Сталин смотрел на меня, не мигая. Его лицо посерело. Он, как никто другой, знал цену предательству. И он знал, что Ягода способен на все.

— Гдэ запись? — спросил он отрывисто.

— У товарища Берзина. Он ждет моего звонка. Пленка, стенограмма, техническое заключение.

Сталин рывком подошел к столу и с силой вдавил кнопку звонка.

Дверь распахнулась мгновенно. На пороге возник встревоженный Поскребышев.

— Соедини товарища Брежнева с Берзиным, — приказал Сталин, не глядя на секретаря. — Прямо отсюда. По вертушке.

Поскребышев быстро набрал нужный номер — он знал их все наизусть. Передал мне тяжелую черную трубку. Пальцы слегка дрожали, и я сжал эбонит покрепче, чтобы этого не было видно.

— Берзин слушает! — донеслось из трубки.

— Ян Карлович? — сказал я в мембрану. — Добрый день. Привозите чертежи аппарата. И образцы. Срочно. Везите все комплекты.

— Понял. Выезжаем.

Я положил трубку. Сталин стоял у карты Советского Союза, заложив руку за френч. Он напоминал сжатую пружину.

— Александр Николаевич! — рявкнул он.

Поскребышев снова возник в дверях.

— Вызывай членов Политбюро. Ворошилова. Молотова. Кагановича. Орджоникидзе. Андреева. Срочно. Пусть бросают все дэла. Совещание особой важности.

— Ягоду вызывать? — деловито спросил Поскребышев. Вопрос был правомерен — во время 17 съезда Ягода был избран кандидатом в члены Политбюро.

Сталин замер. Он медленно повернул голову к секретарю. В его глазах плескалась тьма.

— Нет. Ягоду не надо… А вот Власика позови. Пусть берет своих людей. Встанет у этих дверей. Лично. И с оружием.

Поскребышев побледнел, кивнул и исчез, беззвучно прикрыв дверь. Мы остались одни. Сталин подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и опасностью.

— Если это ошибка, товарищ Брэжнев… Или провокация… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Знаю, товарищ Сталин, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Я поставил на кон свою голову. Но лучше моя голова, чем судьба партии и государства.

Сталин хмыкнул, отошел к столу и начал набивать новую трубку. Надо отдать ему должное: руки его не дрожали.

Прошло несколько минут. Дверь приоткрылась, но вместо ожидаемых членов Политбюро на пороге возник Николай Власик. Начальник личной охраны выглядел встревоженным — вызов был внеплановым, в обход протокола. Он быстро окинул взглядом меня, сгорбленного над столом, и Сталина, застывшего у окна.

Сталин медленно повернулся.

— Николай, — голос Вождя звучал глухо, с тяжелым акцентом, который всегда усиливался в минуты напряжения. Его грузинский акцент стал сильнее — верный признак волнения — Встань у этой дэвери. Изнутри.

Власик вытянулся.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Никого бэз моего разрэшения нэ выпускать, — Сталин поднял палец, акцентируя каждое слово, — и никого нэ впускать бэз моего личного приказа. Если кто-то попытается войти силой… особенно из людей Ягоды… Стрэлять бэз прэдупрэждения. Понял мэня?

Лицо Власика, обычно простоватое и грубое, мгновенно окаменело.

— Так точно, товарищ Сталин.

Он достал из кобуры вороненый «ТТ», с сухим щелчком дослал патрон в патронник и встал у косяка, превратившись в гранитное изваяние.

В коридоре вновь послышались шаги. Начали собираться вызванные.

Первым вошел Ворошилов. Климент Ефремович шагнул через порог уверенно, по-кавалерийски, но, увидев Власика с пистолетом в опущенной руке, сбился с шага. Его лицо, обычно румяное и живое, нахмурилось. Следом, сухо кивнув присутствующим, проскользнул Молотов, прижимая к боку неизменную папку.

Каганович и Орджоникидзе вошли вместе, оживленно переговариваясь. Серго, увидев меня, расплылся в широкой улыбке.

— О, товарищ Брэжнев! — его голос прогремел на весь кабинет. — Ну что, опять какие-то гениальные идеи? Зачем нас сдернули с коллегии наркомата, генацвале? Неужто мы теперь всем Политбюро будем гайки обсуждать?

Улыбка сползла с его лица, когда он наткнулся на тяжелый взгляд Сталина.

— Гайки тут ни при чем, Серго, — тихо произнес Сталин, не отходя от окна. — Тут мэханизм посложнее заржавел. Государственный. Садись.

В кабинете повисла тишина. Тихий бюрократ Андреев, вошедший последним, осторожно, стараясь не выделяться, занял место в углу.

Поскребышев снова приоткрыл дверь, пропуская Яна Берзина. За начальником Разведупра двое молчаливых техников в штатском вносили тяжелый кофр.

Ворошилов недовольно скривился — армейская верхушка на дух не переносила ГРУ, считая их выскочками, лезущими не в свое дело. Техники быстро, без суеты, водрузили шоринофон на полированный стол заседаний. Грубый металл аппарата, мотки проводов и лампы смотрелись на благородном дубе чужеродно, как осколок снаряда на обеденном столе.

Техник щелкнул тумблером. Лампы мигнули и загорелись ровным оранжевым светом. Берзин выпрямился.

— Готово, товарищ Сталин.

Сталин медленно прошел к главе стола. Он не сел. Оперся кулаками о столешницу, нависая над собравшимися.

— Товарищи, — начал он, и акцент стал еще заметнее. — Мы часто говорим о бдительности. Мы ищем врагов за границей. Срэди троцкистов. Срэди бывших. Но иногда… иногда мы кормим волка, думая, что это овчарка. И этот волк уже приготовился пэрэгрызть нам горло. Прямо здэсь.

Он кивнул Берзину.