Виктор Коллингвуд – Леонид. Время испытаний (страница 6)
— Включай.
Шорох пленки в тишине прозвучал как шум оползня. Затем сквозь треск прорвался голос.
И следом — второй голос. Спокойный, властный, обволакивающий, как удав:
Один из техников Берзина быстро прошел вдоль стола, кладя перед каждым членом Политбюро листки машинописной стенограммы. Молодцы! Ян Карлович подготовился на отлично.
Молотов тут же вцепился в бумагу, водя пальцем по строчкам. Орджоникидзе, глядя то в стенограмму, то на шоринофон, побледнел, рука его непроизвольно потянулась к левой стороне груди. У Орджоникидзе давно было больное сердце.
Я смотрел на Ворошилова. Лицо наркома обороны медленно наливалось кровью, шея побагровела, кулаки сжались. Для него Киров был не просто соратником, он был близким другом. Впрочем, как и для Сталина.
Запись кончилась. Хвостик пленки хлопнул по катушке. Берзин выключил аппарат. Тишина, наступившая после, была страшнее крика.
— Кто… — Сталин обвел тяжелым взглядом присутствующих. — Кто второй участник разговора? Кто этот кукловод?
— Это голос сотрудника секретно-политического отдела Ленинградского УНКВД, — громко и четко произнес я. — Прямого подчиненного Медведя и Запорожца. А значит — человека Ягоды.
Ворошилов вскочил, с грохотом опрокинув тяжелый стул.
— Сволочь! — выкрикнул он, срываясь на хрип. — Сволочь зиновьевская… Это же переворот! Они Мироныча хотят убить, чтобы на его трупе в Смольный въехать!
— Сядь, Клим, — холодно бросил Сталин. — Не в одном Смольном дэло!
— Спокойно, — неожиданно ровно произнес Молотов. Он снял пенсне и начал протирать его, глядя в полированную поверхность стола. — Эмоции сейчас нам не помогут. Давайте рассуждать логически. Если это НКВД… Если нити ведут к Ягоде… То кто охраняет нас сейчас?
Вячеслав Михайлович поднял близорукие глаза на Сталина.
— Охрана за этой дверью — чья она? Наша? Или Ягоды?
Все взгляды, как по команде, скрестились на Власике, застывшем у двери, и на Сталине.
Сталин медленно прошел к столу, взял трубку, повертел ее в пальцах, но раскуривать не стал. С хрустом переломил чубук.
— Мы в кольце, товарищи, — тихо сказал он. — Как в восемнадцатом году в Царицыне. Только тэперь фронт проходит нэ по степи. Он проходит прямо по коридорам Кремля. Мы вырастили бешеного пса, товарищи. И он сорвался с цепи.
Он поднял глаза на Ворошилова.
— Тэперь вы понимаете, зачэм я вас собрал? Нам нужно рэшить, как пристрэлить эту тварь, пока она нас нэ покусала. И сделать это надо тихо. Чтобы не спугнуть всю стаю.
Первый шок прошел. Эмоции, вспыхнувшие было порохом, улеглись, уступив место тяжелому, тщательному анализу. В кабинете повисло напряжение, какое бывает в ставке перед генеральным сражением.
Из угла, где старался быть незаметным Андрей Андреев, раздался тихий, но отчетливый голос:
— Я не понимаю одного, товарищ Сталин. Если это заговор… Если Ягода и Енукидзе хотят власти… Почему Киров? Сергей Миронович — любимец партии, это верно. Но он лишь секретарь Ленинградского обкома. Почему они бьют в него, а не в голову? Почему не в вас, Иосиф Виссарионович?
Сталин медленно повернулся к карте Советского Союза, висевшей на стене. Он молчал, давая возможность высказаться другим.
Я понял, что это мой выход.
— Разрешите, товарищ Сталин? — я сделал шаг вперед. — Я много думал об этом. Логика здесь есть. И она страшная.
Все головы повернулись ко мне.
— Сергей Миронович Киров — второй по популярности человек в партии после товарища Сталина. Это факт. И Ленинградская партийная организация — это сила. Огромная, идеологически спаянная сила.
Подойдя к столу, я положил руку на стенограмму. Говорить такие вещи в лицо Вождю было рискованно, но полуправда сейчас не спасла бы никого.
— Если переворот произойдет в Москве, если они захватят Кремль и арестуют Политбюро, кто поднимет знамя сопротивления? Кто единственный обладает авторитетом, чтобы сказать: «В Москве — изменники!» и двинуть полки на столицу? Только Киров. Только Ленинград.
В кабинете стало очень тихо.
— Убирая Кирова, они обезглавливают единственную силу, способную помешать перевороту, — закончил я. — А это значит одно: в Москве у них уже все готово. В Москве у них «все схвачено». Им не нужно убивать вас, товарищ Сталин, прямо сейчас. Им нужно сначала обеспечить тишину в тылу. А вас они устранят вторым ходом. Во время открытого выступления против Советской власти.
— Устранят… — эхом отозвался Сталин. Он машинально коснулся шеи, словно проверяя, на месте ли голова. — Значит, ты думаешь, что Кремль уже в их руках?
Тут вмешался Ян Берзин. Он снял очки, и его близорукие глаза, обычно скрытые за стеклами, теперь смотрели на Сталина с пугающей прямотой.
— Иосиф Виссарионович. Вы сими знаете, что это так. Леонид Ильич прав. Удар по Кирову — это сигнал к атаке. Но главный нож уже занесен. Прямо здесь. За вашей спиной.
— Кто? — коротко бросил Сталин.
Берзин помолчал секунду.
— Вы понимаете, о ком я, товарищ Сталин. Этот человек ближе всех. Он контролирует вашу еду. Вашу машину. Каждое утро он касается вашего горла лезвием.
Молотов вздрогнул, его пенсне звякнуло о пуговицу френча. Ворошилов побелел.
— Карл Паукер, — мрачно произнес Сталин.
Имя повисло в воздухе, как клуб ядовитого дыма. Члены Политбюро тут же загалдели, обсуждая это имя.
— Точно, он. Дружок Ягоды. Такой же гад, как и он!
— Такой же любитель выпивки и красивой жизни.
— И все под хиханьки да под хаханьки. Шута горохового из себя строит!
Пока техники отключали питание и сматывали ленту, я оказался рядом с Берзиным.
— Ян Карлович, — шепнул я, едва шевеля губами, пока остальные рассаживались. — Кто такой Паукер? Я слышал фамилию, но…
Берзин покосился на Сталина, потом так же тихо, сквозь зубы, ответил:
— Карл Паукер. Начальник оперативного отдела ГУГБ НКВД. Личная охрана всей верхушки Политбюро.
— Насколько он опасен?
— Смертельно, — Берзин поправил очки. — Это не просто охранник. Он друг Ягоды, его глаза и уши здесь, в Кремле. Весельчак, парикмахер, поставщик заграничных пластинок и вин. Между прочим, как говорят — бреет товарища Сталина по утрам. Опасной бритвой. И он же организует поставки вина и еды и в квартиру, и на дачу Иосифа Виссарионовича. Если Ягода даст приказ…
Меня пробрал озноб. Выходит, Сталин жил под прицелом каждый день. Каждое утро, подставляя шею под лезвие. Представляю, что он сейчас чувствует… и как это может отразиться на судьбах тысяч людей.
Невольно я посмотрел на него. Сталин закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он постарел лет на десять. Предательство политическое он мог понять и простить. По крайней мере, Бухарин, как и Зиновьев с Рыковым, пока еще живы. Да и Троцкий тоже. Но предательство личное, предательство человека, которому он доверял свою жизнь в самом бытовом смысле… Это был удар под дых.
Власик, стоящий у двери, сделал шаг вперед. Его лицо выражало мрачное торжество.
— Товарищ Сталин, разрешите? — его бас разорвал оцепенение. — У Паукера пересменка через час. Он будет в караульном помещении, внизу. Я могу спуститься. Тихо. Скажу, что вы вызываете его на ближнюю дачу, а там, в коридоре, мои ребята его спеленают. Никто и не пикнет.
Сталин открыл глаза. В них больше не было растерянности. Только холодная, мертвая ярость.
— Действуй, Николай. Бэри его. Живым бэри, он нам еще пригодится. Но тихо. В мешок — и в подвал. Чтобы ни одна собака не узнала, что он арэстован. Для всех он — на спецзадании.
Власик коротко кивнул и, не отдавая чести, выскользнул за дверь.
Сталин повернулся к Ворошилову.
— Теперь ты, Клим. Если Паукер — это нож, то Ягода — это рука. Нам нужно отрубить руку.
Ворошилов уже раскладывал на столе схему Москвы, набросанную карандашом на листе бумаги.
— Я поднимаю гарнизон, Коба. Под видом внезапных учений.
— Нельзя просто начать перемещения войск, — вмешался я. — Ягода не дурак. Если он увидит, что армия вышла из казарм без его ведома, он поднимет ОДОН. Дивизия Дзержинского стоит в Балашихе и Реутове. Это десять тысяч штыков, броневики, артиллерия. Если они войдут в город — будет гражданская война на улицах Москвы.