Виктор Коллингвуд – Леонид. Время испытаний (страница 4)
— Нам нужны еще и те, кто сможет работать внутри, — я подошел к столу. — Надежные люди, готовые на все, способные действовать в самых экстремальных условиях. Те, кто сможет тихо снять охрану в приемной, пока Ягода ничего не понял. У вас есть такие люди?
Берзин помолчал, разглядывая свои руки, потом медленно кивнул.
— Есть. Четвертое управление сейчас курирует создание спецгрупп для действий в тылу врага. Диверсанты. Ими командует Илья Старинов. Базируются в Кусково.
— Старинов? — я вспомнил эту фамилию. В моем времени он был легендой, «дедушкой спецназа ГРУ».
— Да. Мы учим их на совесть. Они умеют взрывать мосты и склады, вскрывать сейфы, снимать часового без шума, незаметно проникать на охраняемые объекты, зачищать здания. Их мало — человек сорок. Но в узком коридоре один такой боец стоит взвода.
— Годится, — быстро сказал я. — Где они сейчас?
— В Кусково. На полигоне.
— Вызывайте, — я посмотрел на часы. — Пусть грузятся в машины. Крытые тенты, никаких знаков различия. Пусть едут в центр и встают где-нибудь в тихом переулке. Скажем… во дворе старого здания Реввоенсовета. И ждут сигнала. У них есть рации?
— Есть. Но план крайне Рискованный, — покачал головой Берзин. — Если патруль НКВД их остановит…
— … . Они скажут, что выполняют задание руководства. Какое — военная тайна. Да и есть ли у нас выбор? Если мы проиграем, Ян Карлович, нас все равно расстреляют. А если выиграем — победителей не судят.
Берзин коротко кивнул технику. Тот подхватил кофр и бесшумно исчез в соседней комнате.
— Теперь главное — как вы попадете к Сталину! — Берзин многозначительно поднял палец — Енукидзе контролирует его график. Если вы заявитесь с темой «госбезопасность», Авель тут же узнает. И Ягода, разумеется, тоже. Вас перехватят еще на подступах.
— Я пойду как хозяйственник, — усмехнулся я, хотя веселья не было и в помине. — У меня есть железобетонный повод. Реорганизация опытных заводов авиапрома. Тема важная, но скучная до зубовного скрежета. Енукидзе в этом ничего не понимает, для него это — текучка. Я там постоянно болтаюсь с подобными вопросами. Пропустят.
— А когда попадете в кабинет?
— А вот когда попаду — тут и расскажу правду. И сразу позвоню вам по вертушке.
— Даже по вертушке нельзя говорить открытым текстом!
— «Привозите чертежи аппарата». Это будет значить: берите пленку, поднимайте группу Старинова — и гоните к Троицким воротам.
— «Чертежи аппарата», — повторил Берзин, словно пробуя слова на вкус. — Хорошо. Вас отвезти к дому? У меня есть конспиративная машина.
— Было бы неплохо. А то мне тут далеко добираться.
Я направился к двери, но задержался на пороге.
— Ян Карлович. Скажите Старинову… Пусть берут весь свой арсенал. И гранаты. На всякий случай.
Берзин молча кивнул. Лицо его в полумраке казалось высеченным из камня.
Я вышел на лестничную клетку, а затем и на улицу. У соседнего подъезда, в тени разросшегося тополя, уже урчал мотором неприметный черный «газик» с брезентовым верхом. Шофер, человек из Разведупра, молча кивнул мне, едва я коснулся ручки дверцы. Лишних вопросов здесь задавать не привыкли.
— К Дому на Набережной, на Серафимовича, — бросил я, садясь на жесткое сиденье. — Но к самому подъезду не подвози. Высадишь на Софийской, у Москворецкого моста. Дальше я сам дойду. Нечего внимание привлекать.
Машина рванула с места, шурша шинами по брусчатке. Москва жила своей жизнью, пахло пылью и цветущей липой. Где-то играл патефон. Люди готовились ко сну, строили планы на завтра, любили, ссорились. Никто из них не знал, что эта ночь может стать поворотной в истории страны.
Заснуть в эту ночь мне не удалось. Мерил шагами кабинет, курил одну папиросу за другой, глядя на зубчатые стены Кремля на том берегу. Раньше этот вид вызывал трепет причастности к великому. Сегодня я смотрел на него и думал, что там, за красными стенами, дремлет вулкан, и я собирался собственноручно разбудить его.
На кухне звякнула посуда. Лида.
Я вышел к ней, стараясь придать лицу беззаботное выражение. Она стояла у плиты, заваривая чай, в простом домашнем халате, такая родная, теплая и уютная.
— Ты совсем не ложился, Леня? — она обернулась, и в ее глазах я увидел тревогу. Женщины чувствуют беду кожей, как звери — землетрясение. — Тебе удалось попасть на эту тайную… — начала она и осеклась, увидев, как исказилось мое лицо.
Быстро подойдя к раковине, я на полную открыл оба крана. Вода, журча, хлынула в чугунную чашу.
— Что-то случилось? — шепотом произнесла Лида, почти в ужасе глядя на меня снизу вверх. В полутьме ее лицо казалось бледным, как снег.
— Все в порядке, Лидуся. Просто… новый проект. Моторы, чертежи. Голова кругом. Давай не будем об этом.
Я подошел, обнял ее, уткнувшись лицом в пахнущие сдобным теплом волосы. Из детской подала голос Галя. Войдя к ней, я подхватил дочку на руки, прижал к себе крепче обычного. Если я сегодня проиграю, если Сталин решит, что я провокатор… Их не пощадят. В лучшем случае — ссылка в казахстанские степи. В худшем… О худшем думать запрещалось.
Наскоро побрившись и приведя себя в порядок, я
Ровно в восемь ноль-ноль я снял трубку телефона в прихожей. Набрал номер приемной ЦК. Гудки были долгими, равнодушными.
— Поскребышев, — раздался в трубке сухой, как шелест пергамента, голос.
— Доброе утро, Александр Николаевич. Брежнев беспокоит. Мне крайне необходимо попасть к товарищу Сталину. Сегодня.
Пауза на том конце провода длилась вечность.
— По какому вопросу, товарищ Брежнев? — в голосе сквозило недовольство. — Товарища Сталина пока нет. Он будет в десять. Дальнейший график расписан по минутам.
— По вопросу реорганизации опытных заводов авиапрома. Я подавал докладную уже давно, но не получил никаких указаний. Александр Николаевич, если мы сегодня не получим визу, сорвем сроки по целому ряду новых проектов, в том числе — перспективного истребителя. Вопрос сугубо технический, но требует личного вмешательства. Время не ждет.
Это был риск. По сути, я жаловался на Сталина секретарю Сталина. Ход дерзкий. Но Хозяин любил, когда люди болеют за дело.
— Ждите, — буркнул Поскребышев.
Через две минуты трубка ожила снова:
— Приезжайте к одиннадцати тридцати. Но учтите — времени у вас пятнадцать минут. Не больше.
Кремль встретил меня какой-то настороженной, гулкой тишиной коридоров. Охрана на Троицких воротах проверяла документы особенно долго, въедливо, словно видела меня впервые. Или мне так казалось? Нервы были натянуты, как струны в рояле — тронь, и лопнут.
В приемной царила обычная деловая атмосфера. Стучала пишущая машинка, бесшумно сновали порученцы с папками. Александр Николаевич Поскребышев сидел за своим столом, похожий на лысого буддийского монаха, погруженного в чтение бумаг. Он поднял на меня взгляд поверх очков — колючий, оценивающий. Видимо, мои сентенции про авиапром не ввели его в заблуждение.
— Проходите, товарищ Брежнев. Только мой вам совет: будьте кратки. У Иосифа Виссарионовича настроение… сложное.
Он понизил голос, хотя в приемной никого лишнего не было:
— Авель Софронович только что вышел. Жаловался на бардак в гараже ЦИК. Расстроил Хозяина.
У меня внутри все похолодело. Енукидзе был здесь. Полчаса назад. «Крестный отец» заговора, секретарь ВЦИК, старый друг Сталина. Неужели он что-то заподозрил? Неужели сыграл на опережение? Нет, вряд ли. Для них я — мелкая сошка, технократ, возящийся с железками. Они не видят во мне угрозы. Пока.
— Спасибо, Александр Николаевич. Я быстро.
Поскребышев кивнул на массивную дубовую дверь. Я глубоко вздохнул, одернул пиджак и толкнул створку.
Кабинет показался мне огромен и пуст. С портретов на стенах строго смотрели Маркс и Ленин. За окном сияло солнце, но здесь царил полумрак. Сталин не сидел за столом. Он медленно ходил вдоль длинного стола для заседаний, набивая трубку табаком, разломав папиросу неизменной «Герцеговины Флор».
Я застыл у порога.
— Товарищ Сталин, разрешите…
Он не обернулся. Чиркнул спичкой, раскуривая трубку. Клубы ароматного дыма поплыли к потолку.
— Вы, товарищ Брежнев, — произнес он глухо, с сильным акцентом, — слишком много на себя берете.
Началось.
Сталин повернулся. Желтые глаза буравили меня насквозь.
— Мне звонил товарищ Маленков. Он крайне удивлен. Вы подаете докладную о реорганизации заводов через голову курирующего отдела ЦК. Вы считаете, что партийная дисциплина писана не для вас? Или вы полагаете, что в Политбюро сидят бездельники, а вы один радеете за авиацию?
Он подошел ближе. Тихий голос бил больнее крика.
— Мы, в Политбюро, цэним вашу энергию. Но самоуправства не потерпим. Если вы не умеете работать в команде, мы найдем вам другое применение. Где-нибудь на лесозаготовках, там инициатива полезна.
Я стоял, вытянувшись в струнку, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Сейчас он выгонит меня. И все рухнет.
Нужно бить. Сейчас или никогда.
— Товарищ Сталин, — я заговорил твердо, глядя ему прямо в глаза. — Разрешите напомнить — я всегда писал вам напрямую. И почти каждый раз мои предложения принимались.