Виктор Коллингвуд – Леонид. Время испытаний (страница 3)
— Идемте. Машина в боковом проезде.
Мы шли быстро. Я держал дистанцию в шаг, не вынимая руки из кармана. Черная «Эмка» стояла в тени деревьев, мотор работал на холостых. Я сел на заднее сиденье. Мой провожатый — рядом с водителем.
Машина рванула с места. Я напрягся, следя за маршрутом. Если свернем к центру, к площади Дзержинского — придется стрелять.
Но мы свернули на Садовое, потом нырнули в лабиринт переулков Марьиной Рощи. Район тихий, патриархальный. «Эмка» заехала во двор обычного доходного дома, еще дореволюционной постройки.
— Третий этаж, направо, — бросил провожатый. — Вас ждут.
В конспиративной квартире Разведупра РККА окна были плотно зашторены черной светомаскировкой, хотя войны еще не было. За столом, освещенным единственной лампой под зеленым абажуром, сидел Ян Карлович Берзин.
Начальник Разведупра выглядел постаревшим. Пепельница перед ним была полна окурков, а глаза красные от недосыпа.
— Живой? — спросил он вместо приветствия. — Садись, Леонид Ильич. Наган можешь убрать. Здесь свои.
Я выдохнул и опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени — отходняк после напряжения в парке.
— Живой, Ян Карлович. Но Енукидзе меня прижал. У них есть досье. Контакты с Эйнштейном.
— Знаю, — Берзин поморщился. — Мы давно подозревали, что в Принстоне у ОГПУ свой человек, но не думали, что все так серьезно. Значит, они тебя вербуют?
— Уже. Я согласился. Якобы согласился. Квартиру Устинову дали как аванс. Похоже, они готовят «правый поворот», Ян Карлович. Енукидзе открытым текстом говорил о смене курса. О «нормализации».
— Смена курса невозможна без смены капитана, — жестко сказал Берзин. — Они планируют политическое убийство и военный мятеж. И мы знаем, с чего они хотят начать. Пойдем, покажу!
Мы прошли в другую комнату. Ту стоял мой старый знакомый — шоринофон.
— Слушай.
Берзин щелкнул тумблером. Аппарат зашуршал, и сквозь треск пробились голоса.
Один голос был визгливым, срывающимся на фальцет:
— Это Николаев, — пояснил Берзин. — А теперь слушай второго. Это его «друг» Перельмутер, сотрудник ленинградского НКВД.
Второй голос был вкрадчивым, мягким, гипнотическим:
Берзин выключил запись. В комнате повисла звенящая тишина.
— Вы поняли? — тихо спросил Старик. — Они его программируют. Как собаку Павлова. Они не говорят «Убей Кирова». Вместо этого внушают ему: «Спаси страну». И обещают провести его через охрану. Достаточно послушать это полчаса, и все станет очевидно.
— Вы представляете, что случиться, если Кирова убьют? — мрачно спросил я.
— Следующим будет Сталин, — закончил за меня Берзин. — Ягода обвинит в убийстве «белогвардейцев» или «троцкистов», начнет чистки, под шумок уберет верных Сталину людей. А затем устранят и первую фигуру.
— Именно. Они создают вакуум власти, — кивнул я. — Сейчас они готовят превентивный удар. Заранее убирают наследника, чтобы не просто свалить царя, а уничтожить всю династию.
— Видимо, так. И у нас мало времени. Николаев на взводе. Он может выстрелить завтра или через неделю.
— Нужно идти к Сталину, — твердо сказал я. — Не к Ворошилову, не к Молотову. Они испугаются. Только к Хозяину.
— Это риск, — Берзин закурил, пальцы его чуть дрожали. — Если Сталин не поверит… Если решит, что это мы сфабриковали запись, чтобы подсидеть Ягоду… Нас расстреляют в том же подвале.
— А если не пойдем — нас расстреляют чуть позже, когда Енукидзе возьмет власть. Выбор невелик, Ян Карлович.
Берзин глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и решительно затушил окурок.
— Твоя правда. Завтра утром я буду в приемной. С аппаратом, пленками и своими оперативниками, которые писали звук. Ты — лицо вхожее, ты должен обеспечить нам вход.
— Прорвемся, — пообещал я. — Теперь у нас есть доказательства. Главное — правильно преподнести его.
Глава 2
Подойдя к двери, Берзин негромко вызвал механиков. Вошедший молодой техник в гимнастерке без знаков различия, не поднимая глаз, перемотал пленку и принялся сворачивать шоринофон, — ловко снял бобину и принялся укладывать её в металлический кофр.
Мы с Яном Карловичем молчали, не желая продолжать разговор в присутствии персонала. Берзин сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Очки его блеснули в свете лампы под зеленым абажуром. Он молчал. Мы оба молчали, переваривая услышанное. Голос Николаева — истеричный, надрывный — и вкрадчивый, гипнотический баритон его куратора все еще звучали в ушах. «Барьеров нет… Очистительная жертва…»
Приоткрыв окно, я встал сбоку, так чтобы никто не мог меня увидеть в окне конспиративной квартиры. В комнату врывался свежий воздух ночной июльской Москвы. Где-то далеко, на Божедомке, прозвенел клаксон запоздавшего автомобиля. Снизу донесся смех какой-то парочки и обрывок фразы: «…а он ей и говорит — билеты только в партер!».
Мирная жизнь. Спокойная, ничего не подозревающая Москва. Люди гуляют, едят мороженое, ходят на танцы и в кино. А здесь, на столе, в железной коробке лежит бомба, способная разнести нашу политическую систему в щепки.
Меня знобило. Не от страха — от понимания масштаба того, что мы затеяли.
«Стоп, „Леня“, — одернул я сам себя. — Только без паники. Ты знал, на что шел. Но продумал ли ты последствия? Политические интриги — это тебе не техника. В конструировании, внося какие-то изменения в прототип, можно рассчитывать на предсказуемые последствия. А здесь…. Здесь результат может быть прямо противоположен ожидаемому!»
На память пришло недавнее убийство канцлера Дольфуса. Нацистские путчисты просто вошли в канцелярию и пустили пулю в горло главе государства. А потом еще и требовали от него чего-то там подписать. Возможно ли такое у нас? Запросто! И Сталин наверняка держит этот пример в голове. Он и так подозрителен, а если я сейчас вывалю ему на стол доказательства того, что его обложили красными флажками, что заговор созрел в самом сердце НКВД… Не сорвет ли у него резьбу? Не устроит ли он тридцать седьмой год прямо завтра, с перепугу начав стрелять во все тени подряд?
И еще одно. Ежов. Сейчас он в Вене, лечит нервы и печень сельтерскими водами. Если Ягода рухнет завтра, то по аппаратной логике именно Ежов — куратор органов от ЦК — должен занять его место. Не расчищу ли я своими руками дорогу «Кровавому карлику»? Этот тип многократно хуже Ягоды. Он такого наворотит — фармацевт Генрих Ягода в сравнении с ним покажется безобиднейшим зайкой-поскакайкой.
Но и останавливаться на полпути тоже нельзя. Слишком глубоко я влез в это дело. Либо я рассказываю про заговор сейчас, товарищу Сталину, в его кабинете, либо — несколько позже, в камере, следователю НКВД.
«Ладно, — решил я, глядя на то, как техник опечатывает кофр сургучом. — Ежов — это проблема завтрашнего дня. Надо держать ее в уме, но сначала надо выжить, выутавшись из текущих неприятностей. Придется идти к Сталину. И тут главное — подача. Это не должно выглядеть как идеологический заговор всей партии или, скажем, „Ленинской гвардии“. Это должно выглядеть как бунт зарвавшихся жандармов — группы властолюбцев и ренегатов, предавших Хозяина. Только так мы избежим большой чистки».
Техник, наконец, собрал аппаратуру и вышел.
— Ян Карлович, — произнес я, — допустим, мы убедили Хозяина. Допустим, он поверил пленке. А дальше?
Берзин поднял на меня тяжелый взгляд.
— Что «дальше», Леонид Ильич?
— Кто наденет наручники на Ягоду? — я кивнул на окно. — Лубянка — это крепость. У них дивизия Дзержинского в Балашихе. У них полк охраны Кремля. Да что там — каждый постовой на углу — свой человек. Если мы просто придем с бумажкой об аресте, нас пристрелят в приемной.
Берзин криво усмехнулся, снял очки и начал протирать их платком.
— Вы зрите в корень. Но тут я, к сожалению, не помощник. У Разведупра нет штыков. Мы — мозг армии, ее глаза и уши, но не кулак. У меня в подчинении шифровальщики, аналитики, нелегалы. Но у меня нет ни танковых батальонов, ни пехотных полков. Если я сунусь на Лубянку с одними наганами, Ягода объявит меня немецким шпионом и мятежником раньше, чем я успею открыть рот.
— Значит, — армия, — утвердительно сказал я. — Нужен Ворошилов.
— Климент Ефремович… — Берзин вздохнул, водружая очки обратно на нос. — Он сможет поднять гарнизон. Но только по личному, письменному приказу Сталина. Без приказа он и пальцем не пошевелит — боится обвинений в бонапартизме. Но даже если Ворошилов выведет танки… Танк хорош на площади, чтобы защищать правительственные здания или блокировать казармы ОДОНа. Но танк не въедет в коридоры Кремля или Лубянки.