Виктор Канюк – Долг выжившего (страница 6)

— Ну, я слушал. Последние пару часов — вроде потише. Грохот реже. И эти... цокающие звуки — я их почти не слышу.

— Верно подметил, — дядя Серёжа поставил бутылку на ящик, потёр залысину. — Я тоже заметил. Они, похоже, больше дневные твари. Ночью активность ниже. Может, холод не любят — к утру подморозило. А может, просто ритм такой. У муравьёв вообще-то ночью жизнь замирает, они в муравейник уходят. Только это не обычные муравьи, так что хрен знает.

— Значит, ночью у нас есть преимущество, — сказал Артём. — Если выбираться — то ночью.

— Возможно. А возможно — нет. У ос, например, ночью зрение хреновое. Но кто их знает, этих мутировавших. Может, у них вообще тепловизоры вместо глаз.

Артём подумал об этом. Тепловизоры. Осы, которые видят тепло. Муравьи, которые роют тоннели. Мир перевернулся за один день.

— Дядь Серёж, а выход на крышу есть?

Кладовщик прищурился.

— Есть. Технический, с лестницы между этажами. А зачем тебе?

— Хочу посмотреть, что снаружи. Где пожары. Где проезды. Сверху виднее.

— Логично. — Дядя Серёжа крякнул, поднялся с поддона. —

Они двинулись через торговый зал к лестнице. Проходя мимо дяди Миши, Артём тронул его за плечо. Строитель сидел на коробке с плиткой, перебирая в руках самодельный запал для коктейля — тряпичный фитиль, пропитанный чем-то горючим.

— Дядь Миш, мы на крышу. Пойдёте с нами?

— А что там?

— Город посмотреть. Сверху.

Дядя Миша кивнул, отложил фитиль и поднялся.

У лестницы их догнала Лера. Артём даже не заметил, откуда она взялась, — просто вдруг оказалась рядом, молчаливая, с короткой стрижкой, торчащей в разные стороны после сна.

— Ты куда?

— С вами, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Лежать и пялиться в потолок я больше не могу. Хоть какая-то польза.

— Я не говорил, что будет польза. Мы просто идём смотреть.

— Вот и посмотрю. Что, нельзя?

Артём вздохнул. Спорить с Лерой было бесполезно — он знал это ещё с первого курса.

— Ладно. Только тихо.

Дядя Серёжа уже достал связку ключей и теперь перебирал их, щурясь в темноте. Наконец нашёл нужный — ржавый, с погнутой бородкой.

— Наверх, до конца. Там люк. Подождите секунду, — он вдруг хлопнул себя по лбу и нырнул в кабину фуры. Через минуту вылез обратно, держа в руках бинокль. Старый, советский ещё, в потёртом кожаном чехле, но линзы были чистыми. — У водилы в бардачке лежал. Он голубей гонял, что ли. Пригодится.

Артём взял бинокль, повесил на шею.

Они начали подниматься. Ступени скрипели под ногами. Второй этаж встретил тишиной и запахом краски. Стеллажи с инструментами, садовым инвентарём, растворителями. Где-то здесь днём дядя Миша и дядя Серёжа делали коктейли Молотова — на верстаке до сих пор стояли пустые бутылки и валялись обрезки тряпок, пахло ацетоном.

Ещё один пролёт — узкая техническая лестница. И люк. Тяжёлый, железный, с ржавым запором.

Дядя Серёжа вставил ключ. Тот провернулся с трудом, издав мерзкий скрежет. Все замерли, прислушались. Тишина. Тогда он потянул за ручку, и люк поддался — с глухим стоном давно не смазанных петель.

Холодный воздух ударил в лицо.

Они выбрались на крышу один за другим. Плоская кровля, покрытая рубероидом, залитым лужами талой воды. Пахло дымом и гарью. В небе над городом стояло зарево — оранжевое, пульсирующее, как больной глаз. Где-то горело, и горело сильно.

— Ох, ё... — выдохнул дядя Серёжа, оглядевшись.

Лера молча встала рядом с Артёмом, кутаясь в косуху. Ветер на крыше был холодный, пробирал до костей.

Артём поднёс бинокль к глазам и начал осматривать город.

Город был как на ладони — их невысокий, приземистый городок, который ещё утром жил своей обычной жизнью. Теперь он умирал. В нескольких местах поднимались столбы густого чёрного дыма. Пожары полыхали в разных районах, и ветер медленно, лениво гнал пламя от дома к дому. Зарево освещало рваные дыры в асфальте, перевёрнутые машины, разбросанные тела, похожие отсюда на сломанных кукол.

— Смотри, центр горит, — сказал дядя Миша.

Артём перевёл бинокль левее. Район автовокзала был почти полностью в огне. Пламя лизало стены пятиэтажек, и в бинокль было видно, как рушатся перекрытия, поднимая снопы искр. Дыра в асфальте, из которой утром лезли муравьи, теперь была больше — раза в три шире, целый провал.

— Это рядом с Сосновой, — голос Леры дрогнул. — Совсем рядом.

Артём перевёл бинокль правее. Частный сектор. Улица Сосновая, где живёт мать Леры. Он настраивал резкость, пока не увидел знакомый дом — Лера как-то показывала на карте. Дом был цел. Но два соседних горели, и ветер нёс пламя в сторону её улицы.

— Твой дом пока цел, — сказал он. — Пожар рядом, но может и не перекинуться.

Лера выдохнула. Медленно, с присвистом. Ничего не сказала — только кивнула.

— А Партизанская? — спросил дядя Миша.

Артём перевёл бинокль. Улица Партизанская, сестра дяди Миши. Он долго всматривался в темноту, пока не разобрал очертания домов.

— Там тихо. Дыма нет. Пожаров нет. Но улица перекопана — я вижу разрывы в асфальте. Если муравьи там прошлись...

— Понял, — дядя Миша замолчал.

Артём продолжал осмотр. Улица Ленина перекрыта — обрушилась девятиэтажка, перегородив проезжую часть грудой бетона и арматуры. Мост через речку цел, но подходы к нему забиты пробкой из перевёрнутых машин. Центр — сплошной огонь. Дворами — тупики.

— Если выбираться, то только на юг, — сказал он. — Через окраину, по Луговой, мимо дамбы, через дачные посёлки. И дальше на трассу.

— Дай гляну, — дядя Серёжа взял бинокль и поднёс к глазам.

Он долго водил биноклем, оценивая маршрут. Потом замер.

— А это что за хрень? — тихо сказал он.

— Где?

— На дачах. Участок крайний, с зелёным забором. Глянь.

Артём взял бинокль обратно. Навёл на дачный посёлок. Крайний участок, зелёный штакетник, покосившаяся банька. И рядом с банькой...

— Паук, — выдохнул он.

Это был паук. Самый обычный паук-крестовик — рыжевато-бурое брюшко, длинные лапы, характерный узор-крест на спине. Но он был размером с овцу. Он сидел между деревьями, почти неподвижный, и ждал. Чего — непонятно. Вокруг него подрагивала паутина — толстые нити, натянутые между яблонями.

В паутине между двумя яблонями запуталась ворона. Она была ещё жива. Крыло дёргалось, клюв открывался и закрывался без звука — нити перетянули горло. Ворона смотрела на группу, пока они смотрели на неё через бинокль. И не каркнула.

— Господи, — прошептала Лера.

— Там ещё, — сказал дядя Серёжа, указывая рукой.

Артём повёл биноклем. Ещё паук. Этот крупнее — размером с легковую машину. Правда, большую часть размера составляли лапы — длинные, тонкие, неестественно вывернутые. Тело при этом оставалось небольшим, размером с крупную собаку. Паук сидел на крыше дачного домика, поджав лапы, и его силуэт чётко вырисовывался на фоне зарева. Как будто ждал. Или спал.

— Господи, — прошептала Лера, глядя через плечо Артёма. — Они тоже мутировали? Все насекомые?

— И паукообразные, — поправил дядя Серёжа. — Паук — не насекомое, если чё.

— Да без разницы! Он размером с машину!

— Тише, — оборвал её Артём.

Он медленно водил биноклем по дачному посёлку, и с каждым новым участком картина становилась всё хуже. Пауки были везде. Одни сидели на крышах, другие застыли в огородах, третьи висели на паутине, раскинутой между домами. Паутина была густая, толстая, похожая на корабельные канаты. В одном месте в ней запуталась корова — точнее, то, что от неё осталось: высушенный, сморщенный остов, опутанный белыми нитями.

— Вот почему там тихо, — сказал Артём. — Это не муравьи. Это их территория.

— Чья? — спросила Лера.