Виктор Канюк – Долг выжившего (страница 4)

— Да без проблем.

Они перетащили ещё мешки к окнам — по два-три на каждый проём. Окна были широкие, витринные, и мешки закрывали их не полностью, но хотя бы создавали дополнительную преграду. Дядя Миша притащил откуда-то тяжёлые коробки с кафельной плиткой, и их тоже пустили в дело.

Пока они работали, Лера вернулась из подсобки. В руках она несла белую пластиковую аптечку с красным крестом.

— Нашла, — сказала она. — Там ещё фонарик, батарейки, и чайник есть. Воды в кулере — полбутыли.

— Отлично. Как девчонка?

— Держится. — Лера кивнула в сторону девочки. — Я её пока не трогала, жду, пока воду согрею. Рана грязная, нужно промыть.

— Её как зовут?

— Алина. Шестнадцать лет. Шла из школы, когда всё началось. Муравей достал лапой, когда она в магазин забегала.

Артём посмотрел на Алину. Худая, светлые волосы сбились в колтун, лицо бледное. Когда Лера присела рядом и начала раскладывать бинты, девочка перевела взгляд на неё и тихо спросила:

— Будет больно?

— Будет, — честно ответила Лера. — Но если не обработать — будет хуже. Держись.

Алина кивнула и зажмурилась.

Алина не плакала. Даже когда Лера промывала рану перекисью — ни звука. Только сжатые зубы и белые пальцы на коленях.

Артём заметил это краем глаза.

— Крепкая, — сказал он.

Алина подняла голову. Посмотрела на него странным, долгим взглядом. Не ответила. Но запомнила.

Артём отвернулся. Смотреть на то, как Лера поливает перекисью рваную рану, было выше его сил. Вместо этого он подошёл к мужику в оранжевом жилете. Тот по-прежнему сидел у двери, привалившись спиной к косяку, хотя мешки теперь отгораживали его от створки.

— Как вас зовут?

— Дядей Серёжей зови. Я здесь кладовщиком работаю. Шестой год уже.

Глава 4

Глава 4. Продуктовый

Артём приоткрыл дверь.

Металлическая створка подалась с тихим, едва слышным скрипом — петли были смазаны недавно, повезло. В щель потянуло холодным воздухом и запахом. Не кислым муравьиным — другим. Сладковатым, тошнотворным. Так пахнет мясо, которое слишком долго пролежало на солнце.

Он замер, прислушался. Тишина. Только далёкий шум с улицы, приглушённый стенами — где-то продолжало грохотать и скрежетать, но здесь, в глубине здания, это казалось почти нереальным.

— Что там? — еле слышно выдохнул Кирилл за его спиной.

Артём не ответил. Он толкнул дверь ещё на пару сантиметров и протиснулся в проём.

Продуктовый магазин встретил их светом. Настоящим дневным светом — серым, апрельским, но живым. Панорамные окна вдоль всего фасада были разбиты. Не выбиты — именно разбиты. Осколки стекла хрустели под ногами, перемешанные с грязью, лужами талой воды и чем-то ещё. Чем-то тёмным, влажным, что растеклось по кафельному полу неровными пятнами.

Артём опустил фонарик — он здесь был не нужен. И пожалел об этом почти сразу. Потому что в дневном свете стало видно всё.

На полу лежало месиво.

То, что когда-то было людьми — покупателями и продавцами, — превратилось в кровавую кашу, размазанную по плитке. Тела были разорваны, разбросаны по залу частями. Чья-то рука, всё ещё сжимавшая пластиковую корзинку для продуктов, валялась у входа в молочный отдел. Корзинка была аккуратно поставлена на пол, будто владелец просто отлучился на минуту. Только сама рука заканчивалась рваным обрубком чуть выше локтя.

Дальше — хуже. Женщина в форменном фартуке кассира лежала на спине, раскинув руки крестом, и смотрела в потолок остекленевшими глазами. Нижней половины тела у неё не было. Совсем. Позвоночник торчал белым обрубком из груды внутренностей, рассыпанных вокруг, как рассыпается фарш из лопнувшей упаковки. Кишки — сизые, блестящие, — растянулись по полу на пару метров.

Артём машинально проследил за ними взглядом и увидел вторую половину тела. Она лежала в проходе между стеллажами с хлебом, привалившись к полке с батонами. Батоны были в крови.

Катя за его спиной тихо, сдавленно всхлипнула и зажала рот ладонью. Кир обнял её и притянул к себе, хотя сам побелел так, что, казалось, сейчас рухнет.

— Господи... — прошептал Кирилл. Очки сползли на кончик носа, но он даже не поправил.

Артём заставил себя дышать. Медленный вдох. Медленный выдох. Не смотреть на лица. Не разглядывать. Смотреть на полки. На товар. На то, за чем они пришли.

— Все молчим, — сказал он одними губами. — Ни звука.

Они выстроились цепочкой. Артём впереди, за ним Катя, потом Кир, замыкал Кирилл. Двигались медленно, стараясь не хрустеть стеклом.

Полки магазина уцелели. Часть товара была сметена — то ли взрывной волной, если такая была, то ли просто когда люди в панике хватали всё подряд. Но большая часть осталась на месте. Крупы — гречка, рис, овсянка. Макароны. Консервы — рыбные, мясные, овощные. Бутылки с водой, газировка, соки, минералка. В хлебном отделе — то, что не испачкано кровью. В кондитерском — печенье, пряники, шоколад.

— Воду, — тихо сказал Артём. — В первую очередь воду. Потом консервы, крупы. Хлеб. Всё, что можно унести за раз. Берём тихо. Передаём по цепочке.

Катя кивнула, всё ещё бледная, но уже взявшая себя в руки. Она встала у крайнего стеллажа. Кир — в паре метров от неё. Кирилл — у дверного проёма в склад. Артём начал подавать.

Работали молча и быстро. Бутылки с водой — пять, шесть, десять, — пошли по рукам. Пакеты с гречкой. Банки тушёнки — «Свинина», «Говядина», «Завтрак туриста». С виду обычные консервы, но сейчас каждая банка казалась сокровищем. Катя принимала и передавала дальше, Кирилл аккуратно складывал в коробку у двери. Движения были чёткими, почти механическими. Артём старался не думать о том, что находится у него под ногами. Не думать о том, что красная лужа, в которую он только что наступил, — это ещё пять минут назад было чьей-то жизнью.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Коробка наполнилась. Артём уже потянулся за ещё одной упаковкой воды, когда перевёл взгляд на пол — и замер.

Жёлтая куртка.

Она лежала у входа в молочный отдел, втоптанная в кровавое месиво. Детская. С капюшоном и нашивкой в виде медвежонка. Вся в бурых пятнах, разорванная, с вывернутым рукавом. Рядом — маленький красный резиновый сапожок. Второй валялся метрах в двух, в луже талой воды.

Артём смотрел на куртку и не мог отвести взгляд. Такой же ярко-жёлтый пуховичок, какой был на том мальчике. Такие же красные сапожки. Он помнил, как оса выдернула его из рук матери и унесла в небо. Помнил, как жёлтая курточка мелькнула над крышами и исчезла.

Что случилось потом, он не знал. Мог только догадываться.

Этого хватило. Паника накатила — волной, удушливой, свинцовой. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыли красные круги. Он задышал часто и загнанно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внутренности сжались в ледяной ком. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд от жёлтого пятна на полу. Мир сузился до этой куртки, сапожка и картинки, которую дорисовал мозг.

— Артём! — Катя схватила его за плечо. — Тихо! Услышат!

— Я... — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Я в порядке. Это... это просто...

Он кивнул на жёлтое пятно на полу.

Катя посмотрела. Побледнела. Отвернулась.

— Берём воду и уходим, — сказал Артём. Голос был хриплый, чужой. — Быстро.

Они заставили себя двигаться дальше. Артём оторвал взгляд от куртки и зашагал к стеллажам, чувствуя, как дрожат ноги. Цепочка снова заработала. Ещё пять минут. Ещё десять. Коробки наполнялись.

И тут по залу прокатился звук, от которого Артём похолодел.

Цок.

Он замер. Рука с бутылкой застыла в воздухе.

Цок. Цок. Цок.

Сухой дробный стук — хитиновые лапы по кафелю. Звук доносился из глубины зала, из мясного отдела.

Артём медленно, очень медленно повернул голову.

Из пролома в дальнем углу магазина вылез муравей. Здоровенный, даже крупнее тех, что он видел на улице. Хитиновый панцирь в сером дневном свете отливал маслянисто-чёрным. Жвала сжимались и разжимались, перемалывая кусок мяса — не понять, человеческого или свиного. Фасеточные глаза, чёрные и пустые, не смотрели на людей. Пока не смотрели.

Артём показал Кате раскрытую ладонь: стой. Потом указал на дверь: уходим.

Катя, бледная как полотно, кивнула. Кир уже пятился к складу. Кирилл придерживал дверь.

Цок. Цок.

Муравей повернул голову. Жвала замерли. Антенны-усики дёрнулись, пробуя воздух.