Виктор Иутин – Опричное царство (страница 27)
Наступало иное время. Время, полное крови.
Часть вторая
Время крови
Глава 1
По обыкновению, царь творил в темноте. Ставни окон его покоев были всегда закрыты – и днем, и ночью. Для верности даже шторы из плотной ткани висели. Комнату освещали лишь свечи у многочисленных образов и на столе, испачканном воском.
Глаза царя закрыты. Напевая что-то, он быстро писал по бумаге, затем останавливался, снова напевал, зачеркивал, затем вдруг замолчал и внимательно взглянул на исписанный лист. Он понимал, что создает нечто важное, и уже представлял, как творение его будет звучать в исполнении его церковных певцов[3].
Завтра нужно непременно вызвать распевщика Федора Христианина, помогающего Иоанну работать над стихирами[4]. Не что иное, как музыка, отвлекает царя от мрачных и скорбных мыслей об одиночестве и вечной измене. Да и в самой державе неспокойно. На юге ежегодно зверствуют крымские татары, на западе война за Ливонию против Литвы затягивается, и обе стороны уже готовы на переговоры. В начале весны года начался мор в Великих Луках, Смоленске, Новгороде, унесший тысячи жизней.
Опричнина, введенная государем, видимо, сдержала бояр от предательств – испугалась знать его воинов, облаченных в черные кафтаны! Много усадеб изменников уже пожгли, заткнули их рыла плетьми, никто уж рот не осмеливается открыть! Все делают, как велит государь! Сколько сильных семейств Иоанн выслал подальше, забрав их родовые вотчины в опричнину и дав взамен необжитые, дикие земли Казани! Рязанские, стародубские, ростовские князья, потомки Рюрика – большинство из них, крамольных, не смогут теперь сеять смуту на Русской земле!
Не забыл царь и о своем брате, старицком князе Владимире. Комиссия во главе с верным земским боярином Иваном Петровичем Челядниным совершила обмен владений князя, дав ему Звенигород, Стародуб, Дмитров. Старицкое княжество же вошло в опричнину. Владимир Андреевич сразу согласился стать дмитровским князем, помня, что брат однажды простил его, поэтому не стал испытывать судьбу и вскоре перебрался со своим многодетным семейством в новые владения.
И вроде бы все налаживается – с литовцами близятся переговоры, боярские головы и не подумывают об изменах. Но тут случается неслыханное – митрополит Афанасий оставляет кафедру и возвращается в свой Чудов монастырь. Свой уход совершил он в то время, когда Иоанн отправился на юг осматривать новые крепости. Сказал, мол, немощь и болезни не позволяют боле занимать стол митрополичий, но понимал царь, что старик здоров и, видимо, уход его есть несогласие с государевыми делами. Струсил он и просить дозволения царского на то! И если бы долгие годы Афанасий не был рядом с государем в лице духовника, то гневу царскому не было бы предела. Но Иоанн в тот же день велел вызвать в Москву казанского архиепископа Германа, чем дал понять, что отпускает Афанасия…
Отложив бумаги и письменные принадлежности, государь, облаченный в черный кафтан, похожий на рясу, покинул дворец. Майская ночь была теплой, приятно пахло весной, но царь уже разучился радоваться таким мелочам.
Колокол звал к заутрене. К этому времени Иоанн был уже в храме. Началась служба. Закрыв глаза, Иоанн повторял дословно каждую молитву. Неспокойно на земле Русской без митрополита-батюшки, осиротел народ. Но государь, истинный пастырь его, найдет ему замену.
Архиепископ Герман покидал казанскую землю впервые за двенадцать лет…
За годы, проведенные в Казани, Герман одряхлел. Сказывался и климат, и тяжесть того дела, которое было уготовано ему. Сколько было содеяно вместе с прежним архиепископом казанским Гурием, учителем и соратником Германа. Благодаря им в казанской земле распространялось православие, строились храмы и монастыри. Гурий умер два года назад, и Герман был избран архиепископом вместо него. Работы было еще много, и Герман тосковал по ушедшему наставнику и помощнику своему. Дала знать о себе старость – он высох, сгорбился, борода его стала совсем белой – от княжеской родовитой стати не осталось и следа. И даже спустя столько времени с тоской вспоминал он Старицу, где был когда-то архимандритом местного Успенского монастыря, думал о давнем друге своем, князе Владимире Андреевиче, который, как он узнал, давно уже в Старице не живет. Конечно, связь они потеряли, переписываться было бы делом сложным, да и лишним, но старец по-прежнему с теплотой вспоминал о нем.
Счастлив был узнать Герман и об ученике своем Иове, который успешно управлял Старицким Успенским монастырем до сих пор, что по-прежнему оставался набожен, кроток и смиренен, что обитель он так же облагораживает и обустраивает, как в свое время делал и Герман.
Занятый преобразованиями в далеком от Москвы крае, Герман не всегда вовремя узнавал о происходящих в стране событиях. И вскоре потянулись в эти пустые, малозаселенные низовские земли возы многочисленных княжеских семейств. Герману докладывали, что князья были лишены родовых вотчин и прибывали в казанские земли без имущества, которое они не имели права с собой взять. И ведь это были потомки ярославских, ростовских и стародубских князей – Шастуновы, Кубенские, Щетинины, Охлябинины, Шаховские, Палецкие, Ромодановские. Одни из самых знатных и богатых, уже не один век обладающие обширными землями, сидящие на первых местах и участвующие в управлении государством, высылались прочь и селились на пустынных берегах Волги. Герман с недоумением и душевной болью взирал на это и ждал скорого отъезда в Москву, дабы во всем разобраться.
И ныне, в сие неспокойное время, его звали в Москву, ибо совет епископов и сам государь восхотели, дабы был он митрополитом всея Руси. Герман не хотел этого, считая себя недостойным столь высокого сана. Но не ехать было нельзя, и потому архиепископ велел собираться спешно.
Германа провожал со слезами и простой люд, и казанское духовенство. И сам он покидал этот все еще чужой для него край с тяжелым сердцем. Кони, запряженные в возы с обозом, уже ждали, опустив головы и прижав уши. Ждали в седлах и ратники, сопровождавшие архиепископа в столицу. Герман прошел мимо гомонящей толпы, благословляя всех, и торопливо сел в свой закрытый возок. Тронулись. Кончено.
В дороге Герман чутко задремал, то и дело просыпаясь, когда возок его подбрасывало на кочках и ухабах. Мысли были о княжеских семьях, высланных «на низ», лишенных земель, богатств и чести. Как же вышло сие? Как?
– Уйди с дороги! Уйди! – послышалось снаружи, и возок внезапно остановился. Герман, сбросив с себя паутину тяжелых мыслей, настороженно начал выглядывать в окошко. Дорогу им преградил воз, видать, очередного высланного князя, и ратники, не давая ему приблизиться к архиепископу, угрозами пытались его отогнать. Герман, схватив посох, торопливо вышел из своего возка.
– Владыко! Благослови, владыко! – услышал он тут же и направился вперед, приказывая ратникам отступить. Герман увидел тех, кто остановил его поезд – невысокий плешивый старик с редкой бороденкой и его сын, плечистый и крупный. Оба, глядя на Германа, упали пред ним на колени. Герман приблизился к ним, а старик, глядя на него широко раскрытыми глазами, прошептал:
– Не серчай на меня, глупца. Уведал, что сам архиепископ Герман навстречу поедет ко мне, хотел токмо одного от тебя – благословения семьи моей.
Герман поднял глаза на воз старика и увидел выглядывающих оттуда баб – старуху и двух девушек. Глядели они на него тяжело, словно выжата из них была вся жизненная сила, а сами они были растоптаны и уничтожены.
– Как имя твое?
– Федор, князь Пожарский, – пылко ответил старик, – а это мой сын Михаил… На суздальской земле издревле было наше имение. Ныне отобрано все в опричнину, а нас без всего в Жарскую волость отправили. Ничего не дали забрать… Едем на пустую землю с тремя слугами… Холопы все там остались… С имением… С землями…
На глазах старика выступили слезы, и он всхлипнул, опустив плешивую голову.
– Деды мои испокон веков там жили. А меня оттуда как собаку… А я ведь Казань с государем брал! Казань, – и, закрыв лицо грубыми руками, он зарыдал, совсем опустившись к земле. Сын бережно держал его за плечи, успокаивая. Герман прочитал молитву над ним, перекрестил, едва унимая охватившее его волнение. Утирая слезы, пошатываясь, старик направился к своему возку, и сын придерживал его. Герман, опершись руками о навершие посоха, наблюдал, как их возок трогается с места и, объезжая обоз архиепископа, едет дальше.
Спустя полвека внук этого несчастного старика спасет Россию и новую династию. Но все это будет потом…
Прибыв в Москву, Герман расположился во владычных палатах. Он был недоволен. Недоволен тем, что ему велели расположиться здесь, во владениях владыки русской церкви, в центре Москвы, которой он тоже был недоволен. Слишком шумно, многолюдно и грязно. Нагромождение домов, толпы горожан. В далеком Свияжске и даже Казани намного тише и аккуратнее. Грустно оглядевшись в своих богато уставленных покоях, Герман перекрестился у образов в богатых окладах и взглянул в открытое окно. Отсюда хорошо был виден недавно выстроенный дворец государев, появившийся словно из ниоткуда в довольно короткий срок – Иоанн, приезжая в Москву, намеренно не въезжал в Кремль, где заседало земство. Высокие и мощные стены, жестяные ворота с изображением раскрывшего пасть льва. Зверь глядел ровно на Кремль и готовился к смертоносному прыжку… А над воротами черный, страшный орел, походящий скорее на древнеримского, чем греческого…