Виктор Иутин – Опричное царство (страница 28)
Черный замок царя не вписывался в общий пейзаж города, навязчиво бросался в глаза, словно напоминая лишний раз о том, кто здесь истинный хозяин… Правда, во дворце Иоанн совсем не жил, предпочитая Москве уже второй год Александровскую слободу. Герман чувствовал себя неуютно и вскоре велел служкам закрыть ему окна и ставни, дабы не видел он этого ужасного дворца.
На следующий день архиепископу доложили, что боярин Иван Петрович Челяднин просит дозволения прийти к нему. Герман слышал, что Челяднин сейчас является едва ли не главой Думы, потому не смог ему отказать – ему хотелось из первых уст услышать о том, что происходит в государстве.
Архиепископ до того не видел Челяднина и мало слышал о нем. Ныне, увидев его, понял, что боярин любит роскошь – об этом говорили и великолепные персидской работы сапоги на высоком каблуке, ушитая серебром ферязь, резной из рыбьего зуба посох. Дородный и низкорослый, он вошел в покои, тут же перекрестился у образов и припал к руке архиепископа. Герман с удовлетворением оценил это, слегка улыбнувшись, и после пригласил гостя к столу. За трапезой, постной, но сытной, завязывался неторопливый разговор, и Герман все еще присматривался к боярину. Властолюбив, хитер, умеет располагать к себе людей и, видимо, способен их за собой повести.
– Во главе Думы государь оставил князей Мстиславского и Бельского, но они в Москве не бывают из-за ратных разъездов. Князь Мстиславский несколько месяцев назад приезжал похоронить свою несчастную супругу Ирину, дочь казненного боярина Горбатого-Шуйского. Государь ведь велел разграбить имения казненных бояр, – Челяднин говорил, а сам глядел перед собой в пустоту, словно видел все то, о чем молвил, – всех вырезали, даже скотину. Что не смогли унести – сожгли. Истерзанные трупы слуг и холопов висели на воротах и деревьях… Я был там. Помню, как ветер гонял по окровавленному снегу перья зарубленных птиц и пух от разрезанных перин, а имение стоит сожженное, от ветра недогоревшие доски скрипят…
Вдруг он опомнился и взглянул на Германа, лицо которого выражало ужас и смятение от услышанного.
– Видимо, не пережила княгиня такого горя после казни отца и брата. Умерла. Вот князь Мстиславский похоронил супругу и уехал в Епифань, возводить новую крепость… А я, стало быть, – боярин развел руками, – остался во главе Думы и… государства. Вернее, той части его, что не вошла в опричнину…
Герман молчал, крепко задумавшись обо всем этом. Ежели и заслуживали изменники смерти, то для чего нужна эта резня и варварство? Еще не совсем понимая суть опричнины, Герман уже всем сердцем начинал ненавидеть ее.
– Казни – это еще полбеды, – продолжал Челяднин, сложив свои холеные руки на стол перед собой, – а вот убийства изменников на улицах, в приказах и даже церквах куда страшнее. И знаешь, владыко, для чего сие? Дабы жертва не успела покаяться в своих грехах! По мнению государя, их души недостойны прощения Бога, а стало быть, и спасения. Тела же их недостойны погребения, трупы, терзаемые псами и птицами, лежат на улицах и гниют у всех на глазах… Таким ведь и должно быть царство Московское, оплот православия?
Каждое слово резало архиепископа изнутри.
– Кому же государь поручил совершать эти зверства? – не выдержав, выпалил он.
– Как же? Верному войску своему, которое растет с каждым днем все больше. Раньше была тысяча. Сейчас уже пять тысяч. Ходят они, в черные рясы обряженные, словно монахи, а у пояса – кинжал.
– Откуда же берется такая сила? – в изумлении протянул Герман.
– Откуда, – усмехнулся Челяднин, опустив глаза, а затем, искоса взглянув на архиепископа, продолжил с улыбкой: – Земли, что у князей государь отобрал, им и достались. И ведь кому? Безродный сброд!
Усмешка ушла, лицо исказил гнев. Подавшись вперед, молвил полушепотом:
– Тот, у кого ранее не было ничего, ныне владеет всем! Один Ивашка, бывший дворянин, не имевший штанов, владеет отныне двустами гаками земли! И притом за землю свою они в казну не платят. Платим мы! И ведь они ныне считают себя хозяевами всюду! Они – карающая длань государя, его темная рать…
– Одного не пойму, для чего потребовалось выселять князей целыми семьями, разоренными отправлять на низовские земли? – Герман то ли от досады, то ли от усталости прикрыл глаза рукой и зажмурился.
– Для того чтобы никогда они уже не участвовали в управлении государством. Все! Дороги назад нет. Ежели и можно надеяться на какую-либо должность, то только там, в далекой казанской земле. Но разве государь не понимает, что без знати ему нельзя? На ней держится вся власть! Это сила великая, и напрасно он объявил ей войну. У него и так слишком много врагов… И внешних, и внутренних. Ныне еще больше…
Помолчали, перевели дух, испили крепкого кваса и не ощутили его горечи.
– Мы всяко пытаемся спасать друг друга, – вздохнув, продолжил Челяднин. – Вот недавно смогли уговорить государя снять опалу с Михаила Ивановича Воротынского. Один он остался из всей семьи, все братья его уж почили. Пусть разорен, земли отобраны в казну, но он жив! И государь вернул ему Одоев, Чернь, Новосиль. Полупустые, обнищавшие. Государь даже дал ему средств на обновление Новосиля, дабы князь смог выбраться из долговой ямы…
– Стало быть, осталась еще добродетель, – с надеждой проговорил Герман. Челяднин лишь усмехнулся и одним глотком осушил чашу с квасом.
– С нынешним порядком нужно либо бороться, либо ждать своего последнего часа, – ответствовал он, – что может заставить государя отменить опричнину? Только Бог для него указ, а наша святая церковь есть связь меж Богом и нами… Мы верили, что митрополит Афанасий возможет, ибо был он у государя духовником. Но он оказался тщедушен, убежал в монастырь, осознав свою слабость…
Герман молчал, не отрывая пристального взгляда от боярина.
– Ты, владыко, станешь новым митрополитом. Ведаю, что этого хочет государь, хочет духовенство. Хотим и мы, – шептал Челяднин, глядя ему в глаза, – на тебя вся надежда.
– Даже митрополит Макарий, царствие ему небесное, не сумел справиться с государем и не спас Адашевых. Он был для государя сродни отца, – протянул Герман и, сдвинув брови, добавил: – На все воля Божья. Ежели случится так, что на меня падет сие бремя, то клянусь – до конца дней своих буду врагом опричнины.
Этого и добивался Челяднин. Ликуя в душе, он еще некоторое время продолжал трапезу, затем попросил благословения и покинул владычные покои.
…С государем Герман встретился уже в ближайшие дни. Иоанн прибыл в Москву и пригласил архиепископа к себе на обед.
Стол государя ломился от обилия угощений. Герман ждал Иоанна и сидел в одиночестве, оглядывая блюда с яствами. Невольно подумал о том, что братия монастырская такого пира не вкусит никогда, а монастырским крестьянам даже во сне таких блюд не видать. Архиепископ представлял обед государев более скромным, притом что война высасывает из государства все соки, многие деревни едва не вымирают от голода. Глядя на зажаренных лебедей и запеченных осетров, он все больше думал о том, что многое бы отдал, лишь бы вернуться в казанские земли, подальше от Москвы…
Иоанн, войдя, тут же смерил Германа взглядом. Выразительные, умные и светлые глаза, лицо худое, смиренное, борода седая, стриженная. Поднявшись, Герман поклонился государю, и они оба сели за стол друг против друга.
– Я давно слышал о тебе, – начал Иоанн, – трудами твоими приходит вера православная в казанскую землю.
– Благодарю, государь. То был мой долг, не боле, – отвечал Герман, глядя Иоанну в глаза. Он и сам впервые видел царя. Так вот каков он, всесильный властитель Русской земли. Крепкий, высокий, с бритой головой и густой рыжевато-черной бородой. Тяжелый «византийский» нос прибавлял его лицу некую величественность, узковатые глаза под густыми низкими бровями смотрят тяжело и пристально. «Видать, плохо спит», – подумал невольно Герман, заметив под глазами мешковатые круги.
Перекрестившись (тут архиепископ ненароком заметил обилие драгоценных камней на перстнях, которыми были унизаны все пальцы Иоанна), государь цепко схватил жареную утку и неожиданно легко разорвал ее надвое, лишь хрустнули кости.
– Помнится, ты и в Старице управлял обителью при моем брате Владимире, – проговорил Иоанн, бросив утку в блюдо, что стояло перед ним. Жир стекал по его пальцам.
– Все так, – ответил Герман и почуял внезапно спиной легкий холодок. Вспомнил о непростых отношениях меж братьями, вспомнил, как пытался смирить несчастного Владимира, когда тот возжелал царского венца. Иоанн, пристально глядя на архиепископа, едва заметно улыбнувшись, опустил глаза и продолжил разделывать пальцами свою утку.
– Каждой обители нужен свой пастырь. Скажи, отче, посильной ли была твоя ноша все эти годы? – Иоанн отрывал кусочки белого мяса и отправлял себе в рот. Герман наблюдал за этим, ни разу не притронувшись к еде.
– Господь посылает нам испытания лишь те, кои мы способны вынести, – отвечал архиепископ.
Прожевав, Иоанн отхлебнул из кубка и, утерев усы, спросил:
– Способен ли ты вынести еще большую ношу?
– Ежели того восхочет Господь…
– Того хотят епископы и я. Быть тебе митрополитом! – Иоанн, задрав бороду, глядел на Германа, и взгляд его не выражал ничего, кроме усталости. Архиепископ подготовил ответ заранее и, высказывая его, чувствовал облегчение: