Виктор Иутин – Опричное царство (страница 29)

– Не хотел бы возлагать на себя сию ношу, ибо не ведаю, как смогу ужиться с тем, что происходит вокруг.

Сказал и ужаснулся – лик Иоанна вмиг изменился, глаза почернели, ноздри тяжелого носа раздувались, словно ему не хватало воздуха.

– Молви далее, – проговорил он низко, и рука его медленно потянулась за рушником. Герман унял страх и вспомнил свой недавний разговор с Челядниным, дабы пробудить в себе прежнее чувство злости.

– Обрек на страдания своих подданных, лишил родовых вотчин, чести, а многих – жизни. Убивал в церквах, на улицах, не давая им раскаяться в грехах их, а значит, обрек на вечные страдания и их души, на что не имел права!

Лицо Иоанна багровело, пальцы в перстнях добела сжали скомканный рушник.

– Суд Божий, на коем и тебе быть, должен был решить их участь, но не ты!

– Слишком дерзок ты, – с трудом унимая гнев, перебил его Иоанн.

– Отпусти меня обратно, государь. Не быть мне митрополитом. Не смогу, – молвил Герман тихо и устало.

После Иоанн рассказал Басманову и Вяземскому о своем разговоре с Германом, и те тут же увидели в престарелом архиепископе своего врага.

– То княжеская кровь в нем играет, государь, – молвил Басманов.

– Велишь схватить его? Тут же к тебе его привезем! – вторил Вяземский. Иоанн обдал его таким взглядом, что Афанасий Иванович тут же осекся, опустив голову.

Уже на следующий день государь покинул Москву, сопровождаемый отрядом своих «черных» всадников, а Германа вывезли с митрополичьего подворья в один из подмосковных монастырей, оставив при нем лишь одного слугу, и приставили к нему стражу.

Старик со смирением принял сие, дни и ночи проводил в молитвах и размышлениях, надеясь все еще, что государь отпустит его и уж ежели не в Казань, на прежнее место, то хотя бы позволит отбыть простым иноком в родной Волоколамский монастырь, где когда-то принял он постриг. Но просить что-либо Герман не стал. Слышал лишь от слуги своего, что духовенство глубоко возмущено его опалой и что вскоре в Москве состоится собор, на котором надобно было решить вопрос о продолжении или прекращении войны с Литвой. Ему, как все еще архиепископу Казанскому, надлежало там быть…

Уже месяц в Москве находилось посольство Юрия Ходкевича (брата литовского гетмана), которому было поручено убедить русского царя в заключении мира, учитывая интересы Польши. Литва обескровлена войной со Швецией, Данией и Россией, к тому же недавно скончался великий канцлер Радзивилл, и новый главнокомандующий еще не был избран. Крымский хан, которого король Сигизмунд натравливал на Россию, по указанию османского султана впутался в войну с Венгрией и не мог помочь Литве в борьбе с Москвой. Нужен был мир.

Переговоры с послами вели Алексей Басманов и Василий Захарьин. Василий Михайлович, располневший, дородный, был крайне горд собой, все вспоминал покойного Данилу, представляя себе, как гордился бы им брат сейчас! Не уронил честь и силу семьи. Иногда в голове возникали мысли о Никите, которого он не видел уже два с половиной года, и этого глупца становилось жаль, но жалость уходила стремительно, и злорадство наполняло душу Василия Михайловича, ибо ныне он глава семьи, а не глупец Никитка. Данила хотел, чтобы он продолжил идти по его стопам, но ошибся! Очень ошибся ты в брате своем, думал Василий Михайлович, даже когда садился за стол переговоров напротив литовских послов.

Ходкевич, крепкий литвин с бритой головой и длинными висячими усами, начал бить едва ли не в лоб – Литва предлагала сохранить России завоеванные ею в Ливонии земли и совместными их усилиями выбить оттуда шведов, разделив потом меж собой отобранные у них территории. Басманов и Захарьин выслушали условия Литвы и выдвинули свои, а вернее, условия Иоанна – Москва готова отказаться от Курляндии и части полоцких земель взамен на всю территорию Ливонии и Двинские земли.

– В особенности наш государь хочет заполучить Ригу, – заключил Басманов. Литовские послы, возмущаясь, ушли на совещание. Рига – это торговый путь в Европу, от которого в большей степени пополнялась литовская казна, и его потеря была немыслимой. Такие жесткие условия не устроят их, это понимали переговорщики и сам царь, но Иоанн считал, что это ему на руку – ежели Литва просит мира, значит, она слаба, и значит, у нее можно отобрать всё!

Переговоры продолжились на другой день, и Ходкевич от имени литовского посольства доложил, что с такими условиями они согласиться не смогут, но надеются, что государь и великий князь Иоанн Васильевич поможет Литве выбить из Ливонии шведов. И, возможно, если бы только царь согласился на это, Швеция не превратилась бы в следующем веке в одну из сильнейших и ведущих держав, с которой еще так долго и так упорно придется биться России. Не было бы кровопролитных боев под Нарвой, Смоленском, Полтавой, у Лесной…

Но у колеса истории своя дорога…

Переговоры зашли в тупик, и вскоре неожиданно для всех Иоанн решил озвучить условия мира литовцев перед своими подданными, дабы они и приняли решение – продолжать войну или же нет.

Июнь в Москве был жарким, город тонул в мареве, опасались новых пожаров, поэтому соломенные крыши домов поливали холодной водой. Все меньше горожане выходили на улицы. За Кремлем у реки паслись изможденные от жары коровы.

В это время в душных палатах, где витал тяжелый дух мужского пота, началось заседание в присутствии высшего духовенства и Боярской думы, на которое также было приглашено около трехсот дьяков, торговых и служилых людей. Опричные дети боярские и бояре в соборе не участвовали, и Земской думой сей шаг государев был определен как его попытка улучшить свои отношения с земством.

Едва ли не единогласно решили, что следует продолжать войну. Речи участников, в которых они клялись «головы и животы свои за государя класть», были старательно записаны дьяками, а после скреплены подписями духовенства и членов Боярской думы.

– За англицкие сукна в Нарве воевать далее будем, тьфу, – проворчал кто-то из бояр за спиной Ивана Петровича Челяднина. Сам же он, украдкой утерев потное чело, с невозмутимым видом поставил свою подпись и уступил место следующему. Встретился глазами с восседавшим среди духовенства Германом, на которого он понадеялся и проиграл. Герман поймал его взгляд, но боярин, отвернувшись тут же, продолжил шаг к своему месту.

Среди думцев был и Никита Романович Захарьин. Все чаще он появлялся на различных приемах и переговорах, все чаще Челяднин привлекал родича к управлению земской части государства. И сейчас он не отходил от старого боярина.

– Духовенство возмущено тем, что Герман изгнан с митрополичьего двора и находится под стражей, – молвил тихо Иван Петрович, – видимо, государь всеми силами пытается уладить распри с церковью, потому позволил ему быть здесь.

– Старик просится обратно в Казань, – с сожалением проговорил Никита Романович, – едва ли государь его отпустит…

– Не отпустит. С ним дело кончено, – посох боярина стучал медленно и равномерно через каждый его шаг, – но совет епископов уже выбрал нового кандидата, осталось объявить об этом и вызвать его в Москву…

– Согласится ли государь?

– Согласится! – с улыбкой протянул Челяднин. – Сейчас он пытается со всеми примириться. Со знатью, ибо начал возвращать мелким княжатам их разоренные владения, некоторым позволил вернуться из казанской ссылки. Только вот непонятно, как они смогут восстановить свое порушенное хозяйство, будучи лишенными средств к существованию? Непонятно… Собор сей собран по той же причине – позволил служилым людям и знати поучаствовать в судьбе государства. С церковью государь тоже не станет ссориться и согласится с епископами… и с нами…

– Это какой-то особенный человек? – осторожно и шепотом спросил Никита Романович. Иван Петрович снова усмехнулся и остановился – дошел до своего места на боярской скамье. Взглянув пристально в глаза собеседнику, невольно подумал о том, что давно лишен этих искр во взгляде, этой молодой удали, смелости и силы. Старость подкралась стремительно, вот и жизнь прошла. Нужно больше времени и сил, дабы сокрушить опричнину, спасти державу.

– Время покажет, Никита Романович, – ответил он и, поправив полы шитой золотыми нитками и украшенной камнями ферязи, кряхтя, опустился на скамью.

Пыль от возков и лошадиных ног, густая и вязкая, еще долго стояла над дорогой, по которой уезжало из Москвы литовское посольство. Уезжало ни с чем. Война продолжалась…

Тем временем укреплялись южные границы – строилась Засечная черта, линия укреплений, тянущаяся через все окрестные южные города-крепости. Меж ними непреодолимой преградой в ряд на многие версты лежали срубленные деревья, верхушкой и ветвями смотревшие во вражью сторону. Засеки чередовались с озерами, болотами и пологими оврагами – препятствиями, уготованными самой природой. Рабочие и беглые холопы с клеймеными лбами копали рвы, насыпали валы, вбивали в землю надолбы, ставили частокол и остроги.

Каждая засека охватывала определенную территорию. Ряжская засека защищала Муравский шлях, главную и прямую дорогу на Москву. Здесь и работал бывший слуга Адашевых, старик Мефодий.

Сухой и горячий ветер дул оттуда, где тянулась за окоем бескрайняя степь, покрытая густой, выжженной солнцем травой. Вот оно, Дикое поле. Мефодий, опершись о секиру, с задумчивостью глядел на эту бескрайнюю мертвую землю, откуда издревле сюда приходили лишь горе и смерть. Солнце нещадно пекло спину…