Виктор Иутин – Опричное царство (страница 31)
– Любите друг друга, братья! Веруйте, да не оставит вас Бог!
И медленно перекрестил…
Филипп плыл в лодке, все дальше отдаляясь от берега. Над морем стоял густой туман, и вскоре берег и очертания монастырских стен и куполов соборов скрылись в белой мгле, и единственное, что осталось на виду – поставленный Филиппом на маленьком клочке земли высокий поклонный крест. Вдали от берега, окруженный водой, он встречал и провожал путников. Теперь возвышающийся в тумане крест провожал и самого Филиппа. Игумен стоял на корме лодки и не мог отвести взор от креста, и он долго не пропадал из виду, все так же и стоял, будто над самой водой, совсем один в густом тумане.
Перекрестившись, Филипп прошептал тихо, чтобы кормчие не услышали:
– Господи, ежели уготовано нести мне крест свой, да не оставь меня. Не оставь меня, Боже…
Под сводами Успенского собора густо витал дым ладана и свечей. От великого множества людей было нестерпимо душно. Толпа тянулась и далее, на паперть собора и площадь – со всей Москвы и ближайших городов и деревень съехался люд на первую службу нового митрополита Московского…
Филипп стоял у алтаря в белоснежной мантии с белым клобуком на голове, и свет, лучами падающий на него из окон собора, создавал вокруг него яркое сияние, видное издалека. И те, кто стоял у самых дверей собора, кто краем глаза видел это сияющее белое пятно, молвили с восторгом:
– Гляди! Гляди! Митрополит наш словно святой!
Низкое пение хора отражалось от стен и куполов, заполняя собой все пространство. Некоторых, не выдержавших духоты и душевного волнения, выносили без чувств.
В первом ряду, крестясь, стояли Иоанн, Мария Темрюковна, царевичи. Позади них Басмановы, Вяземский, Василий Захарьин с сыновьями. По другую сторону стояли члены Боярской думы. Филипп не глядел ни на кого, продолжал служить, но голову не покидали мучительные мысли…
Слишком долго пустовал митрополичий стол. Поэтому Филипп, едва прибыв в Москву, был вызван на собор епископов, где должен был присутствовать и государь.
Уже приходил к нему боярин Челяднин, который говорил с ним о бедах в державе, о том же молвили и другие священнослужители, с кем разговаривал игумен, слышал об участи архиепископа Германа, и уже понимал он, что опричнина есть зло. Знал, что его хотят возвести на митрополичий стол, но, подобно Герману, решил, что не примет сей сан, пока есть опричнина. Должен ведь государь услышать его!
И все чаще вспоминался покойный Сильвестр…
И вот, стоя перед государем и всем духовенством в Успенском соборе, он выслушивал всеобщее решение – быть ему митрополитом. Иоанн, восседая на троне, пристально и тяжело глядел на Филиппа. Изменился же он за пятнадцать лет! Постарел…
– Государь, – молвил Филипп, все еще надеясь, что ему удастся отказаться от этого тяжкого бремени. – Не хотел бы я для себя сего сана. Прошу, не вверяй бремени великой ладье малой…
– Так постановил собор. – Иоанн жестом указал на восседающее на лавках вдоль стен высшее духовенство.
– Да будет так, – твердо продолжил Филипп и взглянул государю в глаза. Мало кто мог выдержать взгляд Иоанна, но игумен смотрел пристально, и казалось, будто с этими взглядами две непоколебимые силы схлестнулись.
– Но умири же совесть мою, да не будет опричнины! – высказал громко Филипп, и со всех сторон донесся всеобщий ропот. – Да будет единой держава, ибо всякое разделенное царство, по глаголу Всевышнего, запустеет…
Велев ему умолкнуть, Иоанн в гневе покинул собор, и епископы решили просить его принять их решение. Филипп ждал своей участи, пока вокруг него кружили вихри неясных и тревожных новостей. Уже понимал – духовенству нужен сильный лидер, способный противостоять Иоанну – и вот он есть. Боярам нужен сильный митрополит-заступник, тот, кто будет живым знаменем в их противостоянии с царем.
Наконец пришло известие от государя. Согласился. И Филиппа снова позвали на собор епископов, но Иоанна там уже не было. Новгородский архиепископ Пимен, тот самый, что ездил уговаривать Иоанна не оставить престол, заявил, что составлена грамота, под которой следует подписаться всем священнослужителям, присутствующим на соборе:
– Да откажется избранный нами митрополит от вступления в опричнину государеву и вмешательства в дела мирские! И да не оставит он стол свой, коли государь не в силах будет выполнить просьбы его!
Филипп понял – это было условием согласия Иоанна, по которому новоизбранный митрополит обрекал себя на угодливое царю и опричникам молчание. И взгляд его встретился со взглядом Германа, которому также нужно было там находиться. Уставший взгляд старика, смирившегося со своей судьбой, с жалостью и сожалением взирал на Филиппа, и он прошептал едва слышно:
– Господи, вот мой крест…
…Густой сизый дым ладана курился из кадила, мерно качающегося в руке Филиппа. Сквозь этот дым, обернувшись к толпе, он видит Иоанна. Государь поглощен службой, голова его опущена, глаза прикрыты. Зато Мария Темрюковна исподлобья тяжело глядит на Филиппа своими черными глазами, и ему не по себе от этого взгляда, в коем видна вся ее грязь…
На лица сподвижников государевых он старался не глядеть вовсе.
Среди знати Филипп не видел Ивана Петровича Челяднина, еще не ведая, что боярин выслан из Москвы на воеводство в Полоцк и что Земская дума обезглавлена…
Земские дворяне и значительная часть бояр наконец выступили против опричнины. Видимо, они решили, что ежели государь начал считаться с их мнением, созвал собор, на котором решался вопрос о продолжении войны, и они согласились воевать за государя, несмотря на увеличение налогов в слабеющем государстве, то они имеют право бить челом перед государем, дабы он отменил опричные порядки. Тем более епископам государь пошел на уступки, позволил Филиппу занять митрополичий стол, так отчего же и их требование не останется без ответа? Молвили, более трехсот человек подписались под челобитной…
Филипп из окна митрополичьих палат видел, как в следующие дни по Москве носились в большом числе черные всадники, государево личное войско, хватали челобитчиков. Велось следствие, Москва притаилась в ожидании массовых казней. Филипп, еще не возведенный в свой сан, да и к тому же поклявшийся не вмешиваться в государственные дела, бессильно взирал на происходящее вокруг и горячо молился…
Теперь же, став митрополитом и проводя свою первую службу, Филипп все думал о том, как начать разговор с государем, дабы тот помиловал несчастных. Неизвестно, есть ли в том заслуга Филиппа, или же государь сам смилостивился, но вскоре узники были отпущены. Троих же челобитчиков, князя Рыбина-Пронского и двух богатейших костромских дворян, Иоанн казнил, их отрубленные головы, насаженные на колья, еще долго находились на площади, гнили под жарким летним солнцем. Иван Петрович Челяднин также поставил свою подпись в той роковой челобитной и поплатился за это. Иоанн, доверявший ему управление земщиной, считавший его одним из видных бояр, был разгневан на старого боярина. Очередной его выпад против опричнины потерпел поражение…
Впрочем, даровав остальным свободу и жизнь, Иоанн не простил их. Так как большинство челобитчиков были из Костромского уезда, царь приказал включить сей уезд в состав опричнины, дабы раз и навсегда пресечь там крамолу. Много костромских дворянских семей пострадало после расправы над Адашевыми, и теперь они снова попали в опалу. Вяземский с многочисленным опричным отрядом прибыл в те земли, привез своих дьяков и начал отписывать вотчины у виновных, а зимой, когда выпал глубокий, едва проходимый снег, несчастным велено было переселиться в казанские земли. Крепкий мороз и небывалая стужа сопровождали их в этом страшном пути. Под страхом смерти горожанам воспрещалось принимать у себя переселенцев, и все чаще по дороге встречались закоченевшие трупы баб, мужиков, детей, павшие лошади, свежие могилы, засыпанные снегом. Черные молчаливые всадники сопровождали их, держась в стороне. Где-то уже слышен пронзительный бабский вой – крестьянина, что приютил обмороженных переселенцев, дал им горячее питье и хлеб, опричники зарубили прямо во дворе на глазах его жены и детей…
И переселенцы, из последних сил борясь со смертью, бросая на дороге трупы своих родных, ехали дальше, в далекие казанские земли, где их ждали новые трудности. Сколько погибло их на том страшном пути, не ведал никто. Вечная им память!
Глава 3
В начале года в Александровскую слободу прибыли шведские послы. Их везли сквозь заснеженные леса, мимо захудалых деревень и болотистых озер, казалось, в самую глушь. Вскоре появились первые заставы. Ратники внимательно вглядывались в дорожные грамоты, после пропустили поезд. Вскоре показались вторая и третья заставы, и на каждой была остановка и проверка, и число ратников росло. Когда же наконец шведы достигли слободы, они дивились мощным укреплением стен, числу стражей и обилию горожан.
Послов встретили Алексей Басманов, Афанасий Вяземский и специально прибывший из Москвы для переговоров неизменный глава Посольского приказа Иван Висковатый.
Интересы двух государств совпадали. По крайней мере, у них был общий противник – король Сигизмунд. Швеция билась против Дании и Литвы уже долгих четыре года, и король Эрик нуждался в таком сильном союзнике, как Иоанн. В Москве усиленно готовились к масштабному походу на Литву, который должен был возглавить сам государь. Собиралась и готовилась рать, рекой деньги из державной казны и казны самого Иоанна утекали на все необходимые сборы. В последний раз с такой мощью ходили под Полоцк и взяли его. Устоит ли Вильно? И что скажет потом этот несчастный Сигизмунд, когда для великой русской рати откроются все дороги в Польшу? И ежели Швеция с моря поможет в том – войну можно считать выигранной. Впрочем, Иоанн уже не видел в Литве и Польше достойных соперников и считал, что через малое время он наконец получит свое и покончит со своими врагами на западных границах.