Виктор Иутин – Опричное царство (страница 26)
– Имя? Род?
– Григорий… Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский… Из дворян… С боярами и князьями не знался, – отвечал он низким, чуть хрипловатым голосом. Басманов вновь утвердительно кивнул.
Более тысячи человек Иоанн отобрал в свое «опричное» войско – людей, никак не связанных со знатью. Ежели кто из членов семьи проживал на территории «земщины», надлежало отказаться от нее.
Одетые в одинаковые черные кафтаны, будущие опричники на площади приносили клятву, произнося ее перед государем и его окружением:
– Клянусь быть верным государю и великому князю и его государству, молодым князьям и великой княгине и не молчать о всем дурном, что я знаю, слыхал или услышу, что замышляется против царя и великого князя, его государства, молодых князей и царицы. Я клянусь также не есть и не пить вместе с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На том целую крест…
И целая вереница этих черных кафтанов целовала протянутые священнослужителями кресты, склоняя голову перед Иоанном, поодаль возвышающимся в седле.
Настал назначенный день казни осужденных бояр. Ветер, завывая, гонял по земле снежную пыль. Народ заполнил площадь. Плаха уже ждала «изменников». Князей Горбатых-Шуйских привезли в клетках, истощенных голодом и лишениями.
Отрок Петр, бледный и измученный, поддерживал отца под руку, направляясь к плахе. Старый князь, сильно одряхлевший за время заточения, мало походил на дородного и важного боярина, которым он был еще не столь давно – в рваной сермяге, кряхтя, сгорбленный князь шел за сыном, шаркая худыми босыми ногами по снежной липкой пороше. Ветер трепал его поредевшую бороду и клочья седых волос на лысой голове. Обрюзгшее, постаревшее лицо его было спокойным и невозмутимым. Сын же его старался держаться бодро, но страх выдавала трясущаяся нижняя челюсть.
Медленно поднялись они на плаху, крестясь. Когда палач поднял топор, толпа завопила, кто-то пытался прорваться ближе, но стрельцы, стоявшие плотной цепью, удерживали толпу. Медленно на непослушных ногах отрок Петр приблизился к плахе, но отец неожиданно сильно и цепко удержал его за руку.
– Помилуй, сын, – едва слышно проговорил старый князь, и на потухших, словно остекленевших глазах его появились слезы, – дозволь мне первому лечь на плаху. Дозволь не видеть тебя мертвым… Живи хоть минуту дольше меня…
Сын отошел, стиснув зубы и опустив голову.
Взмах топора, глухой стук упавшей на дощатый настил отрубленной головы, журчание и свист крови, подобный взрыву рев толпы. Отрок Петр, трясясь и стуча зубами, пошатнувшись, приблизился к упавшей голове отца, бережно поднял ее и заглянул в лицо. Теплая кровь заливала синие от холода босые ноги Петра. Он поцеловал еще шевелящиеся уста казненного, закрыл полуприкрытые веки над бегающими глазами и аккуратно уложил голову у плахи. Вскоре отрубленная голова последнего мужчины из рода Горбатых-Шуйских упала рядом…
Трупы казненных остались на площади и ночью. Завывал ветер, в темноте высились очертания собора Покрова Пресвятой Богородицы и кремлевской стены. Мрачный Никита Захарьин шел мимо кольев, на которые были насажены головы Александра и Петра Горбатых-Шуйских, Петра и Михаила Головиных. Поодаль на виселице раскачивалось тело пойманного казначея Петра Горенского. Недалеко от виселицы насаженным на кол сидел труп Дмитрия Шевырева. Говорят, несчастный умирал полдня и скончался лишь недавно. Даже темнота не могла скрыть их обезображенные лица с выклеванными воронами глазами.
Дома без чувств лежала ослабевшая от горя супруга Никиты Романовича, одна из дочерей казненного старого князя. Она была на сносях, и Никита Романович, наблюдавший днем за казнью, а после, видя страдания любимой жены, едва справлялся с накопившейся в душе злобой.
Не в силах более видеть это, Никита Романович направился к ожидавшим его саням. Напоследок все же оглянулся – мертвые уже таяли в мрачной мгле ночной площади.
Василий! Вот на кого он был зол сейчас! Перед глазами все еще стояли стенания беременной жены и изуродованные птицами лики казненных, и казалось, что именно один Василий был виновен в этом. Одна мысль назойливо стучала в голове – он заискивает перед государем и его новым окружением, он принимал участие в создании нового, разделенного на две части государства, он вместе с советниками и наушниками царя отправил на казнь этих господ…
Дворовые Василия Михайловича Захарьина поначалу с испугом приблизились к воротам, когда в них неистово били, но, когда узрели, кто стоит снаружи, тут же отворили их. Никита Романович влетел на двор, растолкав всех. Он был похож на ощетинившегося волка – всклочена борода и волосы, сжатая челюсть оскалена. Ни шапки, ни шубы на нем не было, ибо он был настолько разгорячен, что над ним столбом стоял пар.
– Василий! Выходи! – крикнул он, озираясь по сторонам черными от гнева, словно неживыми глазами. Дворовые не смели остановить родича своего господина, так и стояли вокруг, беспомощно глядя на него. Никита Романович бросился к терему, взмыл на крыльцо и дернул дверь. Заперта.
– Выходи! Живо! – крикнул он снова и начал бить в дверь кулаком, да так, что скоро на ней стали появляться кровавые пятна. Сторожевые псы словно обезумели, лаяли взахлеб, слуги и дети Василия пугливо выглядывали в закрытые окна.
Наконец дверь отворилась, и на крыльцо, кутаясь в медвежью шубу, лениво вышел Василий. Никита Романович стоял, переводя дыхание, исподлобья с гневом глядел на брата. Видно было, частенько гуляет – лицо обрюзгло от бессонных ночей, да и сейчас по маслянистому блеску в глазах стало понятно, что он пьян. Оглушительный лай начал понемногу стихать. Василий перевел взгляд на черные капли, медленно падающие на крыльцо с руки Никиты.
– Зачем пришел? Дворовых моих напугал, собак дразнишь, – невозмутимо произнес Василий, вскинув брови. Никита Романович не вытерпел, схватил брата за ворот его медвежьей шубы и повалил его с крыльца прямо в снег. Собачий лай разразился с прежней силой. Не успел Василий опомниться, как Никита Романович был уже сверху, держался за ворот шубы и глядел пристально своими безумными почерневшими глазами.
– Чем довольствуешься, бес, что празднуешь? Чем государя надоумили, псы? Что творите? – кричал он в лицо Василию, и тот не выдержал, завизжал:
– Что стоишь, бей его!
Дворовые, опасаясь до того прикоснуться к родичу хозяина, бросились на него, словно сорвавшиеся с цепи псы. Град ударов посыпался со всех сторон, и Никита Романович не понял, как вскоре лежал в снегу на спине и руки его кто-то держал.
– А ну стой! – послышался крик и звук вырванных из ножен сабель – это его слуги вошли на двор, обнажив клинки. Но их было всего трое, дворовых Василия в несколько раз больше, и они тоже обнажили оружие. Василий, отряхивая от снега шубу, примирительно вскинул руку вверх.
– Не будем проливать кровь! – крикнул он и приказал дворовым: – Поднимите его!
Никиту Романовича подняли, руки его уже никто не держал. Он стоял, пошатываясь и сплевывая кровь из разбитых губ, но во взгляде его была все та же ненависть и твердость.
– И когда же ты стал за знать душой болеть? – Василий Михайлович, усмехаясь, исподлобья смотрел брату в глаза. – Уж не с тех ли пор, как женился на дочери князя Горбатого? Видать, забыл ты, с кем Данила долгое время боролся, кто был его врагом. А кто брата твоего отравил? Да не гляди на меня так, ты ведаешь, что отравлен он был своими же слугами, коих подкупили земские!
Чем больше говорил Василий, тем явнее усмешка на лице сменялась гневом. Внезапно он схватил Никиту за ворот кафтана, тряхнул и прошипел, приблизившись к его уху, брызгая слюной и дыша бражным духом:
– Почему я скорблю о смерти Данилы более тебя? Ведь ты был ему родным братом, а не я! Слаб ты, Никита, слаб, недальновиден, тщедушен! Не тебе во главе семьи нашей быть! А я все содею, дабы силу нашу сохранить, дабы в чести быть пред государем! И не тебе судить меня, пес!
Василий оттолкнул Никиту, да так, что едва сам не упал, качнулся, но устояв, тяжело взошел на крыльцо. Никита Романович глядел ему вслед, даже не почуяв, как на плечи его с заботой легла шуба. Василий вдруг, остановившись, обернулся:
– При государе скоро новая Дума будет. И я там буду. А во главе Думы встанет брат царицы Михаил Темрюкович… Я за него дочь свою сосватал. Весною свадьбу сыграем, когда Федя Басманов на дочери князя Сицкого женится. На свадьбу не зову. И знать тебя не хочу боле…
– Не брат ты мне! – проговорил Никита Романович тихо, все еще с гневом глядя на Василия. Тот не ответил, поднялся по крыльцу и вошел в открытую дверь терема.
– Поедем, Никита Романович, – осторожно проговорил Микула, когда-то служивший покойному Даниле и теперь всюду сопровождающий нового господина. Никита Романович не ответил, развернулся, медленно направился к открытым воротам. Садясь в сани, он закряхтел – ныли ребра и ушибы на руках. Хорошо отделали, нечего сказать.
Сани тронулись, и Никита Романович закрыл глаза. Он чуял и понимал – наступало иное время не только для него, лишившегося близких родичей, но и для всей страны. Семья их, как и целое государство, разделена на две части, и казалось, что уже никогда не воссоединить их вновь. Напротив – они будут бороться, и выживет сильнейший.