Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 124)

На Гуинплене не было ни кафтана, ни камзола.

Возок загораживал собою какой-то предмет, лежавший на палубе у подножия мачты и освещенный фонарем. Это был край тюфяка, выглядывавший из-под повозки. На тюфяке, очевидно, кто-то лежал. По палубе двигалась какая-то тень.

Слышался чей-то голос. Гуинплен, притаившись за возком, прислушался.

Говорил Урсус.

Этот голос, казавшийся столь грубым, но скрывавший такую нежность, так часто бранивший Гуинплена с самого его детства и так хорошо его воспитавший, теперь утратил свою звучность и живость. Он стал глухим, вялым и беспрестанно прерывался вздохами. Лишь отдаленно напоминал он прежний звучный и твердый голос Урсуса. Он принадлежал человеку, похоронившему свое счастье. Голос тоже может стать тенью.

Урсус, казалось, говорил сам с собою. У него, как известно, была привычка к монологам. Из-за этого многие считали его помешанным.

Гуинплен затаил дыхание, чтобы не упустить ни слова из того, что говорил Урсус, и вот что он услыхал:

– Суда такого типа очень опасны. У них нет бортов. Ничего не стоит скатиться в море. Если разыграется непогода, Дею придется перенести в трюм, а это будет ужасно. Одно неловкое движение, малейший испуг – и разрыв сердца. Я видал такие примеры. Боже мой, что с нами будет! Спит она? Да, спит. Кажется, спит. А может быть, она без сознания? Нет. Пульс хороший. Наверное, спит. Сон – это отсрочка. Благодетельная слепота! Как бы устроить, чтобы никто здесь не ходил? Господа! Если кто-нибудь есть на палубе, прошу вас, не шумите. Не подходите сюда, если можно. Нужно бережно обращаться с людьми слабого здоровья. У нее лихорадка, видите ли. Она совсем еще молоденькая. У этой девочки горячка. Я вытащил ее тюфяк на воздух, чтобы ей легче было дышать. Я объясняю это для того, чтобы вы были осторожнее. От усталости она свалилась на тюфяк, словно лишилась чувств. Но она спит. Очень прошу – не будите ее. Обращаюсь к женщинам, если здесь есть леди. Как не пожалеть молоденькую девушку? Мы бедные фигляры, будьте снисходительны к нам; если нужно заплатить, чтобы не шумели, я готов заплатить. Благодарю вас, милостивые государи и милостивые государыни. Есть здесь кто-нибудь? Нет. Кажется, никого. Я трачу слова впустую. Тем лучше. Господа! Благодарю вас, если вы здесь, но я еще больше вам признателен, если вас нет. На лбу у нее капельки пота. Ну что ж, вернемся на каторгу. Опять впряжемся в лямку. К нам возвратилась нищета. Снова приходится положиться на волю волн. Чья-то рука, страшная рука, которой мы не видим, но постоянно чувствуем над собой, внезапно изменила к худшему нашу счастливую судьбу. Пусть так, не будем терять мужества. Только бы она не хворала. Глупо, что я говорю вслух с самим собой, но если она проснется, пусть почувствует, что рядом с нею кто-то есть. Лишь бы не разбудили ее внезапно. Не шумите, ради бога! Всякий толчок, малейшее волнение может ей повредить. Будет ужасно, если здесь начнут ходить. Кажется, на судне все спят. Благодарю Провидение за эту милость. А где же Гомо? В суматохе я забыл посадить его на цепь. Я сам не знаю, что делаю. Вот уже больше часу, как я его не видел. Он, верно, ушел промышлять себе ужин. Лишь бы с ним ничего дурного не случилось. Гомо! Гомо!

Волк тихо застучал хвостом по палубе.

– А, ты здесь! Слава богу! Потерять еще и Гомо – это было бы слишком. Она шевелит рукой. Она, пожалуй, сейчас проснется. Смирно, Гомо! Начинается отлив. Сейчас мы отчалим. По-моему, ночь будет спокойная. Ветер затих. Вымпел повис вдоль мачты, плаванье будет благополучное. Я не вижу, где луна, но облака еле движутся. Качки не предвидится. Погода будет хорошая. Как она бледна! Наверное, от слабости. Нет, щеки горят. Это лихорадка. Да нет, она порозовела. Значит, здорова. Я ничего не могу разобрать. Мой бедный Гомо! Я ничего не понимаю. Итак, надо начинать жизнь сызнова. Надо опять приниматься за работу. Ведь нас теперь только двое. Мы с тобой будем работать для нее. Это наше дитя. А! Судно тронулось. Отправляемся. Прощай, Лондон! Добрый вечер, доброй ночи, к черту! Проклятый Лондон!

Судно действительно медленно отчалило от берега. Расстояние между ним и пристанью все увеличивалось. На другом конце судна, на корме, стоял человек, очевидно судовладелец; он только что вышел из каюты и, отдав причал, взялся за руль. Человек этот, отличавшийся хладнокровием моряка и флегматичностью голландца, устремил все внимание на фарватер; он ничего не видел, кроме поверхности воды, ничего не слышал, кроме шума ветра; еле выделяясь в темноте, он походил на призрак и медленно двигался по палубе от одного края кормы к другому, согнувшись под тяжестью румпеля. Он был один на палубе. Пока судно шло по реке, ему не нужны были помощники. Спустя несколько минут шхуна поплыла по течению. Ни боковой, ни килевой качки не было. Почти не нарушая спокойствия Темзы, волна отлива быстро увлекала судно. За ним в тумане уменьшался черный силуэт Лондона.

Урсус продолжал:

– Все равно я дам ей выпить настоя наперстянки. Боюсь, как бы у нее не начался бред. Ладони у нее влажные. Чем только мы прогневили Бога? Как неожиданно пришла беда! Зло всегда торопится обрушиться на нас! Коршун падает камнем, вонзает когти в жаворонка. Такова судьба. И вот ты слегла, моя дорогая малютка. Приезжаем в Лондон, думаем: вот большой город с прекрасными монументами, вот Саутворк, великолепное предместье. Поселяемся. Оказывается, что это ужасная местность. Что прикажете делать? Я рад, что уезжаю. Сегодня – тридцатое апреля. Я всегда опасался апреля; в этом коварном месяце только два счастливых дня: пятое и двадцать седьмое, а несчастливых четыре: десятое, двенадцатое, двадцать девятое и тридцатое. Это неопровержимо доказано вычислениями Кардано. Скорее бы нынешний день проходил! Хорошо, что мы уже отчалили. На рассвете будем в Гревсенде, завтра вечером – в Роттердаме. Ну что же, черт возьми, опять примемся за прежнюю жизнь, опять будем тащить на себе возок, не правда ли, Гомо?

В знак согласия волк тихо стукнул о палубу хвостом.

Урсус продолжал:

– Если б можно было так же легко расстаться с горем, как расстаешься с городом! Гомо! Мы могли бы еще быть счастливы. Но увы, нам всегда будет кого-то не хватать. Тень умершего остается с теми, кто его пережил. Ты знаешь, о ком я говорю, Гомо. Нас было четверо, теперь нас только трое. Жизнь – лишь длинная цепь утрат: одного за другим теряешь тех, кого любишь. Идешь и оставляешь за собою вереницу скорбей. Рок оглушает человека, осыпая его градом невыносимых страданий. Как после этого удивляться, что старики вечно твердят одно и то же? Они глупеют от отчаяния. Мой славный Гомо! Все еще дует попутный ветер. Уже совсем не видать купола Святого Павла. Мы сейчас пройдем мимо Гринича. Это значит – отхватили добрых шесть миль. Меня всегда тошнило от мерзких столиц, кишащих священниками, судьями и чернью. Я предпочитаю видеть, как колышутся листья в лесу. А лоб у нее все еще влажный! Не нравятся мне эти вздувшиеся выше локтя лиловые вены. Это у нее от жара. Все это меня убивает! Спи, дитя мое. Да-да, она спит.

В эту минуту послышался неизъяснимо нежный голос, казалось звучавший издалека, доносившийся одновременно с высоты небес и из глубин земли, чудесный, страдальческий голос Деи.

Все, что Гуинплен испытал, было позабыто мгновенно. Говорил его ангел. Ему чудилось, что он слышит слова, произносимые где-то за пределами жизни, как бы в блаженном забытьи. Голос продолжал:

– Он хорошо сделал, что ушел. Этот мир не для него. Но и мне нужно уйти вслед за ним. Отец! Я не больна, я слышала все, что вы говорили; мне хорошо, я чувствую себя прекрасно, я спала. Отец! Я буду счастлива.

– Дитя мое! – с тоскою спросил Урсус. – Что ты хочешь сказать?

– Не огорчайтесь, отец, – ответила Дея.

Наступило молчание; очевидно, она перевела дух, затем до Гуинплена донеслись медленно произнесенные слова:

– Гуинплена больше нет. Теперь я действительно слепа. Раньше я не знала ночи. Ночь – это разлука.

Голос ее опять прервался, потом зазвенел снова:

– Я всегда боялась, что он улетит; я знала, что он спустился ко мне с неба. И вот он исчез. Этого и нужно было ожидать. Душа улетает, как птица. Но гнездо души находится в глубине, там скрыт великий магнит, который притягивает к себе все; я знаю, где найти Гуинплена. Поверьте, я найду к нему дорогу. Отец! Он там. Потом и вы будете с нами. И Гомо тоже.

Услышав свое имя, Гомо слегка ударил хвостом по палубе.

– Отец! – продолжал голос. – Вы понимаете – все кончено для меня с тех пор, как Гуинплена нет. Если бы я и хотела, я не могла бы здесь остаться: без воздуха нечем дышать. Не надо требовать невозможного. Когда со мною был Гуинплен, я жила – все было так просто! Теперь Гуинплена нет, и я умираю. Либо он должен вернуться, либо я должна умереть. Но так как возвратиться он не может, ухожу я. Как хорошо умереть! И совсем не страшно. Отец! То, что гаснет здесь, вновь зажигается там. Когда живешь, постоянно чувствуешь, что от боли сжимается сердце. Нельзя же страдать вечно. И вот люди уходят, как вы говорите, к звездам, там сочетаются браком, не расстаются никогда и любят, любят друг друга, – это и есть Царство Небесное.