Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 125)
– Не волнуйся! – сказал Урсус.
Голос продолжал:
– В прошлом году, весной, мы были вместе, были счастливы, не то что теперь. Я уж не помню где, в каком-то маленьком городке; там шелестели деревья, я слышала пение малиновок. Потом мы приехали в Лондон, и все переменилось. Я никого не упрекаю. Когда люди перебираются на новое место, они не знают, что там с ними случится. Помните, отец, однажды вечером в большой ложе сидела женщина, которую вы назвали герцогиней? Мне стало грустно. Я думаю, лучше избегать больших городов. Но Гуинплен поступил хорошо. Теперь моя очередь. Вы сами мне рассказали обо всем; я была совсем малюткой, когда моя мать умерла, я ночью лежала на земле и снег падал на меня, а Гуинплен тогда тоже был ребенком и тоже один на свете; он подобрал меня, и только потому я осталась жива; не удивляйтесь же, если сегодня я покину вас и уйду в могилу, чтобы узнать, там ли Гуинплен. Ведь единственное, что у нас есть, пока мы живы, – это сердце, а когда жизнь кончится – душа. Отец! Вы понимаете, о чем я говорю. Что это движется? Мне кажется, будто наш дом едет. Однако я не слышу стука колес.
После передышки голос Деи заговорил снова:
– Я путаю вчерашний и нынешний день. Я не жалуюсь. Я не знаю, что произошло, но чувствую какую-то перемену.
Слова эти были произнесены с кроткой, но безутешной грустью; до Гуинплена донесся слабый вздох.
– Я должна уйти, если только он не вернется.
– Не верю я в выходцев с того света, – буркнул Урсус. – Это судно. Ты спрашиваешь, почему движется дом? Потому что мы плывем на шхуне. Успокойся. Тебе вредно много говорить. Если ты хоть немного любишь меня, дочурка, не волнуйся, не доводи себя до горячки. Я стар и не перенесу твоей болезни. Пожалей меня, не хворай.
Снова зазвучал голос Деи:
– Зачем искать на земле то, что можно найти только на небе?
Урсус возразил, пытаясь придать своему голосу повелительный тон:
– Успокойся! Иногда ты совсем ничего не соображаешь. Ты должна лежать смирно. В конце концов, тебе незачем знать, что такое полая вена. Если ты успокоишься, я тоже буду спокоен. Дитя мое! Подумай немного и обо мне. Он тебя подобрал, но я тебя приютил. Ты себе вредишь. Это плохо. Ты должна успокоиться и заснуть. Все будет хорошо. Даю тебе честное слово, все будет хорошо. Погода отличная. Как будто нарочно установилась для нас. Завтра мы будем в Роттердаме, это город в Голландии, у самого устья Мааса.
– Отец! – произнес голос. – Когда с детства привыкаешь быть вместе, нельзя расставаться, лучше умереть – другого выхода нет. Я очень люблю вас, но чувствую, что я уже не с вами, хотя еще и не с ним.
– Ну, попробуй опять заснуть!
– Мне еще предстоит спать долгим, долгим сном.
Голосом, дрожащим от волнения, Урсус возразил:
– Говорят тебе, мы едем в Голландию, в город Роттердам!
– Отец! – продолжал голос. – Я вовсе не больна; если это вас тревожит, вы можете не волноваться, лихорадки у меня нет, мне только немного жарко, вот и все.
– У самого устья Мааса, – пробормотал Урсус.
– Мне хорошо, отец, но я чувствую, что умираю.
– Как тебе не стыдно говорить такую чушь! – проворчал Урсус. – Господи! Только бы ничто не взволновало ее!
Наступило молчание.
– Что ты делаешь? Зачем встаешь? Лежи, умоляю тебя!
Гуинплен вздрогнул и выглянул из-за повозки.
III
Рай, вновь обретенный на земле
Он увидел Дею. Она стояла на тюфяке, выпрямившись во весь рост. На ней было длинное белое платье, наглухо застегнутое, позволявшее видеть только верхнюю часть плеч и нежную шею. Рукава спускались ниже локтей, складки платья скрывали ступни. На кистях рук выступала сеть голубых жилок, вздувшихся от лихорадки. Девушка не шаталась, но вся дрожала и клонилась, как тростник. Фонарь освещал ее снизу. Лицо было невыразимо прекрасно. Распущенные волосы ниспадали на плечи. Ни одна слезинка не скатилась по щекам. Глаза горели мрачным огнем. Она была бледна той бледностью, которая является как бы отражением божественной жизни на человеческом лице. Ее тонкий, хрупкий стан точно слился с одеждой. Вся она трепетала, словно пламя на ветру. В то же время чувствовалось, что она уже становится тенью. Широко раскрытые глаза ярко сверкали. Она казалась бесплотным призраком, душой, воспрянувшей в лучах зари.
Урсус, стоявший к Гуинплену спиною, в испуге всплеснул руками:
– Дочурка моя! Ах, господи, у нее начинается бред! Вот чего я боялся. Малейшее потрясение может ее убить или свести с ума. Смерть или безумие. Какой ужас! Что делать, боже мой! Ложись, доченька!
Но Дея снова заговорила. Ее голос был еле слышен, как будто некое облако уже отделяло ее от земли.
– Отец! Вы ошибаетесь. Это не бред. Я прекрасно понимаю все, что вы говорите. Вы говорите, что собралось много народу, что публика ждет и мне надо играть сегодня вечером; я согласна, видите, я в полном сознании, но не знаю, как это сделать; ведь я умерла, и Гуинплен умер. Но все равно – я иду. Я готова играть. Вот я, но Гуинплена нет.
– Детка моя! – повторил Урсус. – Послушайся меня. Ляг опять в постель.
– Его больше нет! Его больше нет. О, как темно!
– Темно, – пробормотал Урсус. – Впервые в жизни произносит она это слово.
Гуинплен бесшумно проскользнул в возок, снял с гвоздя свой костюм фигляра и нагрудник, надел их и вышел на палубу, скрытый от взоров балаганом, снастями и мачтой.
Дея продолжала что-то лепетать, едва шевеля губами; понемногу ее лепет перешел в мелодию. Она напевала, порой умолкая и забываясь в бреду, таинственный призыв, с которым столько раз обращалась к Гуинплену в «Побежденном хаосе». Ее пение звучало неясно и было не громче жужжанья пчелы:
Она перебила себя:
– Нет, это неправда, я не умерла. Что это я говорю? Увы! Я жива, а он умер. Я внизу, а он наверху. Он ушел, а я осталась. Я не слышу ни его голоса, ни его шагов. Бог ненадолго дал нам рай на земле, а потом отнял. Гуинплен! Все кончено. Я никогда больше не коснусь его рукой. Никогда. А его голос! Я больше не услышу его голоса.
И она запела:
Она простерла руку, ища опоры в бесконечности.
Гуинплен выступил из темноты и, очутившись рядом с остолбеневшим от ужаса Урсусом, опустился перед нею на колени.
– Никогда! – говорила Дея. – Никогда я не услышу его!
И опять запела в полузабытьи:
И тут она услыхала голос любимого, отвечавший ей:
В ту же минуту Дея почувствовала под своей рукой голову Гуинплена. Из груди ее вырвался крик, звучавший невыразимой нежностью:
– Гуинплен!
Ее бледное лицо озарилось как бы звездным светом, и она пошатнулась.
Гуинплен подхватил ее на руки.
– Жив! – вскрикнул Урсус.
Дея повторила:
– Гуинплен!
Прижавшись головой к щеке Гуинплена, она прошептала:
– Ты спустился обратно с неба. Благодарю тебя.
Сидя на коленях у Гуинплена, сжимавшего ее в объятиях, она обратила к нему свое кроткое лицо и устремила на него слепые, но лучезарные глаза, словно могла видеть его.