Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 126)

– Это ты! – промолвила она.

Гуинплен осыпал поцелуями ее платье. Бывают речи, в которых слова, стоны и рыдания составляют неразрывное целое. В них слиты воедино и выражаются одновременно восторг и скорбь. Они не имеют смысла и вместе с тем говорят все.

– Да, я! Это я! Я, Гуинплен! А ты – моя душа, слышишь? Это я, дитя мое, моя супруга, моя звезда, мое дыхание! Ты – моя вечность! Это я. Я здесь, я держу тебя в объятиях. Я жив! Я твой! Подумать только, что я хотел покончить с собой! Еще мгновенье и, не будь Гомо… Я расскажу тебе об этом после. Как близко соприкасается радость с отчаянием! Будем жить, Дея! Дея, прости меня! Да, я твой навсегда! Ты права: дотронься до моего лба, убедись, что это я. Если бы ты только знала! Но теперь уже ничто не в силах нас разлучить. Я вышел из преисподней и возношусь на небо. Ты говоришь, что я спустился с неба, – нет, я подымаюсь туда. Вот я опять с тобою. Навеки, слышишь ли? Вместе! Мы вместе! Кто бы мог подумать? Мы снова нашли друг друга. Все дурное кончилось. Впереди нас ждет блаженство. Мы опять заживем счастливо и запрем двери нашего рая так плотно, что никакому горю уже не удастся к нам проникнуть. Я расскажу тебе все. Ты удивишься. Судно отошло от берега. Теперь никто его не задержит. Мы в пути, и мы свободны. Мы едем в Голландию, там мы обвенчаемся; я не боюсь, я добуду средства к жизни, – кто может мне помешать? Нам ничто больше не угрожает. Я обожаю тебя.

– Умерь свой пыл! – буркнул Урсус.

Дея, замирая от блаженства, трепетной рукой провела по лицу Гуинплена. Он услышал, как она прошептала:

– Такое лицо должно быть у Бога.

Затем дотронулась до его одежды.

– Нагрудник, – сказала она. – Его куртка. Ничего не изменилось. Все как прежде.

Урсус, ошеломленный, вне себя от радости, смеясь и обливаясь слезами, смотрел на них и разговаривал сам с собой:

– Ничего не понимаю. Я круглый идиот. Ведь я же сам видел, как его несли хоронить! Я плачу и смеюсь. Только на это я и способен. Я так же глуп, как если бы сам был влюблен. Да я и правда влюблен. Влюблен в них обоих. Ах, я старый дурак! Не слишком ли много для нее волнений? Как раз то, чего я опасался. Нет, как раз то, чего я желал. Гуинплен, побереги ее! Впрочем, пусть целуются. Мне-то что за дело? Я всего лишь случайный свидетель. Какое странное чувство! Я – паразит, пользующийся чужим счастьем. Я тут ни при чем, а между тем мне кажется, что и я приложил к этому руку. Благословляю вас, дети мои!

В то время как Урсус произносил свой монолог, Гуинплен говорил Дее:

– Ты слишком прекрасна, Дея. Не знаю, где был у меня рассудок в эти дни. Кроме тебя, на земле для меня нет никого. Я снова вижу тебя и не верю своим глазам. На этой шхуне! Но объясни, что с вами произошло? До чего вас довели! Где же «Зеленый ящик»? Вас ограбили, вас изгнали! Какая низость! О, я отомщу за вас! Отомщу за тебя, Дея! Им придется иметь дело со мной. Ведь я пэр Англии.

Последние слова точно обухом по голове ударили Урсуса; он отшатнулся и внимательно посмотрел на Гуинплена.

– Он не умер – это ясно, но не рехнулся ли он?

И недоверчиво насторожился.

Гуинплен продолжал:

– Будь спокойна, Дея. Я подам жалобу в палату лордов.

Урсус еще раз пристально взглянул на него и постучал себя пальцем по лбу.

Потом, очевидно приняв какое-то решение, пробормотал:

– Все равно. Это дела не меняет. Будь сумасшедшим, если тебе так нравится, мой Гуинплен. Это – право каждого из нас. Во всяком случае я счастлив. Но что означает все это?

Судно легко и быстро двигалось вперед; ночь становилась все темнее и темнее; туман, наплывавший с океана благодаря безветрию, поднимался вверх и заволакивал небо, сгущаясь в зените; можно было различить только несколько крупных звезд, но вскоре они исчезли одна за другой, и над головами людей, находившихся на палубе, простерлась сплошная черная пелена спокойного бескрайнего неба. Река становилась все шире, берега ее казались темными узкими полосками, почти сливавшимися с окружающим мраком. Ночь дышала глубоким покоем. Гуинплен присел, держа в объятиях Дею. Они говорили, обменивались восклицаниями, лепетали, шептались. Бессвязный, взволнованный диалог. Как описать тебя, о радость!

– Жизнь моя!

– Небо мое!

– Любовь моя!

– Счастье мое!

– Гуинплен!

– Дея! Я пьян тобою! Дай мне поцеловать твои ноги!

– Так это ты?

– Мне так много надо сказать. Не знаю, с чего начать.

– Поцелуй меня!

– Жена моя!

– Не говори мне, Гуинплен, что я хороша собой. Это ты красавец.

– Я опять нашел тебя, я прижимаю тебя к сердцу. Да, ты моя. Я не грежу наяву. Это ты. Возможно ли? Да. Я снова оживаю. Если бы ты знала, что мне пришлось испытать, Дея!

– Гуинплен!

– Люблю тебя!

А Урсус шептал про себя:

– Я радуюсь, как дедушка.

Гомо вылез из-под возка и, неслышно ступая, переходил от одного к другому; не притязая ни на чье внимание, он лизал наудачу все, что попадалось: грубые сапоги Урсуса, куртку Гуинплена, платье Деи, тюфяк. Это был его волчий способ изъявлять радость.

Миновали Четэм и устье Медуэя. Приближались к морю. Черная гладь реки была так спокойна, что шхуна плавно скользила вниз по течению Темзы; незачем было прибегать к парусам, и матросов не вызывали на палубу. Судохозяин, по-прежнему один у руля, управлял шхуной. Кроме него, на корме не было ни души; на носу фонарь освещал горсточку счастливых людей, неожиданно встретившихся снова и в пучине скорби обретших блаженство.

IV

Нет, на небесах

Вдруг Дея, высвободившись из объятий Гуинплена, привстала. Она прижала руки к сердцу, словно желая сдержать его биение.

– Что со мной? – сказала она. – Мне трудно дышать. Но это ничего. Это от радости. Это хорошо. Я сражена твоим появлением, мой Гуинплен. Сражена внезапным счастьем. Что может быть упоительнее мгновения, когда небо нисходит к нам в сердце? Без тебя я чувствовала, что умираю. Ты возвратил меня к жизни. Точно раздвинулась тяжелая завеса, и я почувствовала, как в грудь мою хлынула жизнь, кипучая жизнь, полная волнений и восторгов. Как необычна жизнь, которую ты пробудил во мне! Она так чудесна, что мне даже больно. Мне кажется, что душа моя становится все шире и ей как будто тесно в теле. Эта полнота жизни, это блаженство охватывает меня всю, пронизывает насквозь. У меня точно выросли крылья – я чувствую, как они трепещут. Мне немного страшно, но я очень счастлива. Ты воскресил меня, Гуинплен.

Она вспыхнула, потом побледнела, затем снова разрумянилась и вдруг упала.

– Увы! – сказал Урсус. – Ты убил ее!

Гуинплен простер руки к Дее. Какое страшное потрясение – переход от высочайшего блаженства к глубочайшему отчаянию! Гуинплен тоже упал бы, если бы ему не нужно было поддерживать ее.

– Дея! – воскликнул он, задрожав. – Что с тобой?

– Ничего, – ответила она. – Я люблю тебя.

Она безжизненно лежала у него в объятиях. Руки ее беспомощно повисли.

Гуинплен и Урсус уложили ее на тюфяк.

– Мне трудно дышать лежа, – слабым голосом прошептала она.

Они посадили ее.

– Дать тебе подушку? – спросил Урсус.

– Зачем? Ведь у меня есть Гуинплен, – ответила она и прислонилась головой к плечу Гуинплена; Гуинплен поддерживал ее; в глазах его отражались отчаяние и растерянность.

– Ах, как мне хорошо! – сказала она.

Урсус, взяв ее руку, считал пульс. Он не качал головой, не говорил ни слова; о том, что он думал, можно было догадаться лишь по быстрым движениям его век, судорожно мигавших, словно для того, чтобы удержать готовые политься слезы.

– Что с нею? – спросил Гуинплен.

Урсус приложил ухо к левому боку Деи.

Гуинплен нетерпеливо повторил свой вопрос, с трепетом ожидая ответа.

Урсус посмотрел на Гуинплена, потом на Дею. Он был мертвенно-бледен.

– Мы, должно быть, находимся на высоте Кентербери, – сказал он. – Расстояние отсюда до Гревсенда не очень велико. Тихая погода продержится всю ночь. На море нам нечего бояться нападения, потому что весь военный флот крейсирует у берегов Испании. Наш переезд совершится благополучно.

Дея, бессильно склонясь и все бледнея, судорожно мяла в руках складки своего платья. Погруженная в раздумье, не передаваемое никакими словами, она глубоко вздохнула:

– Я понимаю, что со мной. Я умираю.

Гуинплен в ужасе вскочил. Урсус подхватил Дею.

– Умираешь? Ты умираешь? Не может этого быть! Ты не можешь умереть. Умереть теперь? Умереть сейчас? Но это невозможно. Бог не так жесток. Возвратить тебя для того, чтобы в ту же минуту отнять? Нет, так не бывает. Ведь это значило бы, что Бог хочет, чтобы мы усомнились в Нем. Это значило бы, что все, все обман: и земля, и небо, и сердце, и любовь, и звезды. Ведь это значило бы, что Бог – предатель, а человек – обманутый глупец… Ведь это значило бы, что нельзя ни во что верить, что надо проклясть весь мир, что существует только небытие. Ты сама не знаешь, что говоришь, Дея. Ты будешь жить! Я требую, чтобы ты жила. Ты должна мне повиноваться. Я твой муж и господин. Я запрещаю тебе покидать меня. О небо! О несчастные люди! Нет, это невозможно. И я останусь на земле один, без тебя? Да это было бы так чудовищно, что померкло бы солнце! Дея, Дея, приди в себя! Это у тебя ненадолго, это сейчас пройдет. У человека бывает иногда такой озноб, а потом он забывает о нем. Мне нужно, мне необходимо, чтобы ты была здорова и больше не страдала. Ты хочешь умереть! Что я тебе сделал? При одной мысли об этом я теряю рассудок. Мы принадлежим друг другу. Мы любим друг друга. У тебя нет причин уходить. Это было бы несправедливо. Разве я совершил преступление? Ведь ты же простила меня. Ты ведь не хочешь, чтобы я впал в отчаяние, чтобы я стал злодеем, безумцем, осужденным на вечную муку! Дея, прошу тебя, заклинаю, умоляю, не умирай!