Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 123)
В горестном волнении Гуинплен положил руку на парапет, как бы найдя решение, и посмотрел на реку.
Он не спал уже третью ночь. Его била лихорадка. Мысли, казавшиеся ему ясными, в действительности были смутны. Он испытывал неодолимую потребность уснуть.
Несколько мгновений стоял он, наклонившись над водой; черная гладь сулила ему спокойное ложе, вечное забвение… Страшный соблазн.
Он снял с себя кафтан и положил его на парапет, затем расстегнул камзол; когда он начал снимать его, рука наткнулась на какой-то предмет, лежавший в кармане. Это была красная книжечка, которую ему вручил библиотекарь палаты лордов. Он вынул книжечку из кармана, посмотрел на нее при тусклом свете, нашел карандаш, написал на первой чистой странице две строки: «Я ухожу. Пусть мой брат Дэвид займет мое место и будет счастлив». И подписал: «Фермен Кленчарли, пэр Англии».
Затем он снял камзол и положил его на кафтан. Снял шляпу и положил ее на камзол; записную книжку, открытую на той странице, где сделал надпись, положил в шляпу. Увидев на земле камень, поднял его и придавил им шляпу.
Потом посмотрел вверх, в беспредельный мрак, расстилавшийся над ним.
Голова его медленно поникла, как будто ее тянула в пучину незримая нить.
В нижней части парапета было отверстие; он вставил в него ногу, чтобы легче было опереться коленом; теперь оставалось только броситься вниз.
Заложив руки за спину, он подался вперед.
– Да будет так, – промолвил он.
И устремил взор на воду.
В эту минуту он почувствовал, что кто-то лижет ему руки.
Он вздрогнул и обернулся.
Перед ним был Гомо.
Заключение
Море и ночь
I
Сторожевая собака может быть ангелом-хранителем
У Гуинплена вырвался крик:
– Это ты, волк?
Гомо завилял хвостом. Глаза его сверкали в темноте. Он смотрел на Гуинплена.
Затем он снова начал лизать ему руки. С минуту Гуинплен был точно пьяный. Он был потрясен внезапно вернувшейся надеждой. Гомо! Откуда он взялся? За двое последних суток Гуинплен испытал всякие неожиданности; ему оставалось еще пережить нежданную радость. Эту радость принес Гомо. Вновь обретенная уверенность или, по крайней мере, надежда, внезапное вмешательство таинственной, благодетельной силы, быть может присущей судьбе, жизнь, проникшая в непроглядный мрак могилы, свет исцеления и свободы, блеснувший, когда уже не ждешь ничего, точка опоры, обретенная в минуту крушения, – всем этим оказался Гомо для Гуинплена. Волк казался ему озаренным сиянием.
Между тем волк побежал назад. Вскоре он обернулся, словно для того, чтобы посмотреть, идет ли за ним Гуинплен.
Гуинплен последовал за ним. Гомо помахал хвостом и побежал дальше.
Он спускался по набережной Эфрок-Стоуна. Спуск вел к берегу Темзы. Гуинплен следовал за Гомо.
Время от времени Гомо поворачивал голову, чтобы удостовериться, идет ли за ним Гуинплен.
Порой самый проницательный ум не может сравниться с чутьем преданного животного. Животное как будто обладает даром ясновидения.
В иных случаях собака следует за хозяином, в иных – ведет его за собой, и тогда инстинкт животного руководит разумом человека. Тонкое чутье зверя безошибочно разбирается там, где мы теряемся во мраке. Животное испытывает смутную потребность стать нашим проводником. Знает ли оно, что нам угрожает опасность сделать неверный шаг и что надо помочь нам избежать опасности? Вероятно, нет. А может быть, и да; во всяком случае кто-то знает это за него; мы уже говорили, что нередко помощь, которую в решительные минуты оказывают нам существа низшие, на самом деле приходит к нам свыше. Мы не знаем, в каком обличье может явиться Бог. Иногда зверь служит выразителем воли Провидения.
Дойдя до берега, волк спустился вниз на отмель, тянувшуюся вдоль Темзы.
Он не издал ни единого звука, он не лаял, он бежал молча. Подчиняясь инстинкту, Гомо при любых обстоятельствах исполнял свой долг с мудрой осторожностью существа, преследуемого законом.
Пройдя шагов пятьдесят, он остановился. Направо виднелась пристань на сваях, за ней темнел грузный корпус довольно большого судна. На палубе, недалеко от носа, светился тусклый огонек, похожий на гаснущий ночник.
В последний раз удостоверившись, что Гуинплен тут, волк вскочил на пристань – длинный просмоленный помост на сваях, под которым текла река. Не прошло и минуты, как Гомо и Гуинплен дошли до конца пристани.
Судно, стоявшее здесь на причале, представляло собой пузатую голландскую шхуну с двумя палубами без бортов в носовой и кормовой части и с устроенным между ними по японскому образцу открытым грузовым трюмом, куда спускались по прямому трапу. Таким образом, на шхуне был бак на носу, а ют на корме, как в старину на наших речных сторожевых судах. Пространство между палубами заполнялось грузом. Приблизительно такую форму имеют бумажные детские кораблики. Под палубами находились каюты, сообщавшиеся с центральным отделением дверцами и освещенные иллюминаторами, пробитыми в обшивке. При погрузке оставляли проход между тюками. На шхуне было две мачты, по одной на каждой палубе. Передняя мачта называлась Павлом, кормовая – Петром: подобно католической церкви, судно возглавлялось двумя апостолами. Над центральным грузовым отделением были переброшены с одной палубы на другую деревянные мостки. В дурную погоду глухие стенки мостков откидывались с обеих сторон при помощи особого механизма, образуя крышу над межпалубным отделением, так что в бурю трюм оказывался плотно закрытым. На этих громоздких шхунах рулем служило толстое бревно, – сила руля должна соответствовать тяжести судна. Для управления этими грузными морскими судами достаточно было трех человек: хозяина с двумя матросами, не считая мальчика – юнги. Носовая и кормовая палубы были, как мы уже сказали, без бортов. На черном пузатом корпусе этой шхуны можно было разобрать даже в темноте надпись белыми буквами: «Вограат. Роттердам».
В ту эпоху ряд событий, разыгравшихся на море, и, в частности, катастрофа, постигшая у мыса Карнеро 21 апреля 1705 года восемь кораблей барона Пуанти и заставившая весь французский флот отойти к Гибралтару, расчистила Ла-Манш и освободила от военных судов весь путь между Лондоном и Роттердамом, так что торговые суда могли плавать без всякого конвоя.
Шхуна «Вограат», к которой подошел Гуинплен, была пришвартована к пристани левым бортом и находилась почти на одном уровне с помостом. Одним прыжком Гомо и Гуинплен очутились на корме. Палуба была пуста, на всем судне не замечалось никакого движения; по-видимому, шхуна готовилась отчалить и погрузка была закончена, на что указывал переполненный тюками и ящиками трюм; если пассажиры и были на борту, они, по всей вероятности, спали в каютах между палубами, так как переезд должен был произойти ночью. В подобных случаях путешественники выходят на палубу лишь утром. Что касается экипажа, то в ожидании скорого отплытия он, очевидно, ужинал в помещении, которое тогда носило название матросской каюты. Этим объяснялось безлюдье на обеих палубах.
По пристани волк почти бежал, но, очутившись на судне, он пошел медленно, словно крадучись. Он вилял хвостом, но уже не радостно, а беспокойно и уныло, как пес, чующий недоброе. По-прежнему идя впереди Гуинплена, он перешел по мостику с кормовой палубы на носовую.
Вступив на мостик, Гуинплен увидел перед собой свет. Это был фонарь, стоявший у подножия передней мачты; из мрака выступили очертания какого-то большого ящика на четырех колесах.
Гуинплен узнал старый возок Урсуса.
Эта убогая деревянная лачуга, и возок и хижина, в которой протекло его детство, была прикреплена к подножию мачты толстыми канатами, продетыми в колеса. Давно выйдя из употребления, она совсем обветшала; ничто не действует так разрушительно на людей и вещи, как праздность; лачуга печально покосилась. От бездействия ее точно разбил паралич, не говоря уже о том, что она была больна неисцелимым недугом – старостью. Ее бесформенный, источенный червями остов производил впечатление развалины. Все ее части разрушились: железо заржавело, кожа потрескалась, дерево сгнило. Стекло переднего окошечка, сквозь которое проходил свет фонаря, было разбито. Колеса покривились. Стенки, потолок и оси, обветшав, словно изнемогали от усталости. Все в целом носило на себе отпечаток чего-то бесконечно жалкого и молящего о пощаде. Торчавшие вверх оглобли походили на руки, воздетые к небу. Повозка расползалась по швам. Внизу висела цепь Гомо.
Казалось бы, законно и естественно броситься очертя голову ко всему, в чем заключается наша жизнь, наше счастье, наша любовь. Да, но не в тех случаях, когда мы пережили глубокое потрясение. Человек, вышедший подавленным, обезумевшим из целого ряда катастроф, похожих на предательство, становится недоверчивым даже в радости, боится приобщить к своей злополучной судьбе тех, кого он любит, чувствует себя носителем зловещей заразы и даже к счастью подходит с опаской. Перед ним вновь раскрывается рай, но прежде, чем вступить в него, он боязливо всматривается.
Гуинплен, еле держась на ногах от волнения, глядел на родное жилище.
Волк тихо улегся рядом со своей цепью.
II
Баркильфедро метил в орлицу, а попал в голубку
Подножка возка была спущена, дверь приотворена; внутри никого не было, скудный свет, видневшийся в переднем окошке, смутно обрисовывал внутренность балагана, тонувшую в печальном полумраке. На обветшалых досках, служивших одновременно наружными стенами и внутренней обшивкой, еще можно было разобрать надписи, сделанные Урсусом и прославлявшие величие лордов. У двери Гуинплен заметил свой кожаный нагрудник и рабочий костюм, висевшие на гвозде, как одежда покойника в морге.