Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 22)

— Вы слишком высокого о себе мнения.

— Снова вранье, — усмехнулся я. — Причем совсем бездарное.

Он сделал резкий шаг ко мне.

— Вы повсюду лезете!

— Слышал.

— И все портите!

— Конкретизируйте ущерб.

Отвернувшись к окну, он тотчас крутнулся обратно. Лицо отражало полную растерянность — парень явно не понимал, за какой конец ухватить собственную злость.

— Из-за вас все кувырком. Люди меняются, решения переигрываются. Разговоры, дома… все летит к чертям!

— Имена?

Он упрямо сжал губы.

— Требуется разжевать?

— Естественно. Пока я наблюдаю только накрученного до невменяемости юнца, отправленного играть в пистолетную романтику.

— Никто меня не накручивал! — взвился он.

— Значит, вы клинический идиот. Теряюсь в догадках, какой диагноз оскорбительнее.

Воздух затрещал от напряжения. Честно говоря, банальный мордобой сильно упростил бы ситуацию. Обычный кулак честнее всей этой дворянской мерзости с секундантами и высокопарным слогом.

Однако он сдержался, процедив сквозь зубы:

— Вы превращаете все в балаган!

— Отнюдь. Я пытаюсь нащупать собственную роль в вашей истерике.

Парень осекся. Причина крылась глубоко за пределами дворцовых интриг или моего свежего титула. Личный мотив. Опыт не пропьешь — я повидал достаточно физиономий. Честолюбие рождает злость. Ревность всегда корчится и истерит.

— Шерше ля фам? — тихо спросил я.

Лицо юнца судорожно дернулось. Прекрасная реакция, неподвластная контролю.

— Не смейте…

И осекся.

Отлично, клиент созрел.

— Чего именно не сметь? — уточнил я. — Называть вслух имя? Или вскрывать истинные мотивы вашей выходки?

Бледность пятнами проступила на скулах.

— Вы не имеете права…

— На что? Смотреть? Разговаривать? Находиться рядом? С кем конкретно, сударь?

Он упорно молчал.

Я нахмурился, перебирая в уме варианты.

Вряд ли Екатерина… А может… Элен?

Глава 9

После стычки в анфиладе картина в общих чертах сложилась. До конкретных имен и фактов предстояло еще докопаться, однако внутренний рисунок интриги уже проступал. За сословной спесью и криво брошенным вызовом кажется торчали дамские уши, а стоявший напротив меня мальчишка выдавал это с головой.

Малец держался из последних сил, он источал злобу, явно выходящую за рамки уязвленного самолюбия. Каждое движение выдавало внутренний надлом, сплошную нервную дрожь. Таких обычно долго и старательно доводят до нужной кондиции, после чего они уже сами с радостью бросаются в огонь.

— Александр Иванович, полагаю, разговор окончен? — окликнул юношу Федор Михайлович.

Вот и имя. Прекрасно. Безымянные враги утомляют, к тому же в записке значилась фамилия — Лодыгин. Погладив большим пальцем голову саламандры, я промолчал, продолжая внимательно изучать оппонента.

Зрительный контакт Лодыгин выдерживал от силы пару мгновений. Однако стоило мне скривить губы, юнец натягивался струной. От него исходила нутряная ненависть, будто разбавленная чужим влиянием, кто-то умело расковырял его больную мозоль. Загнанный в угол и обозленный на весь свет щенок застрял в навязанном амплуа, совершенно не представляя, как сдать назад.

Разгадка вертелась на языке, ведь все крутилось вокруг женщины. Мой новообретенный титул служил удобной ширмой, эдакой штукатуркой поверх гнилых досок.

Окончательно оформиться этой мысли помешал странный звук из залы. Сперва запнулась музыка. Оркестр сбился на полтакта, будто споткнувшийся на ровном месте человек, затем уцелевшую мелодию накрыла волна тревожного гула. Голоса зазвучали громче и торопливее. Раздался сдавленный вскрик, так реагируют на внезапный шок, еще до того, как накатывает настоящий страх.

Круто развернувшись, я уловил краем глаза стремительное движение. Воронцов уже сорвался с места. Игнорируя нашу компанию, он молча рванул к выходу из галереи.

Толстой устремился следом, жестом указывая следовать за ним. Раздваиваясь между долгом перед доверителем и нарастающим в зале переполохом, Федор Михайлович замешкался, тем не менее поспешил за остальными. Лодыгин машинально дернулся за секундантом. В подобные минуты люди инстинктивно жмутся поближе к источнику наибольшего страха, следовательно, общий испуг пробрал даже этого заносчивого юнца.

В большом проходе нас встретила тишина со стороны оркестра. Зато остальные звуки обрели четкость: суматошная разноголосица, отрывистый приказ расступиться, шелест ливрей мечущихся слуг и рваный шепот толпы. Навстречу выплеснулась волна напряжения.

Ускорив шаг, я поспел за Толстым. Воронцов тем временем уже вклинился в толпу. Гости молча расступались перед ним, улавливая исходящую от него властную ауру. Никто еще толком не осознал масштаб проблемы, зато сработал инстинкт самосохранения у аристократии.

Обернувшись на ходу, я мельком оценил отставшего вместе с Федором Михайловичем Лодыгина. Вся воинственность и былая спесь слетели с юнца. Внезапный хаос вышиб его из заученной роли. Подобная метаморфоза могла бы изрядно позабавить.

У самого входа в залу пестрая толпа сбилась в плотное кольцо вокруг невидимого эпицентра. Плотную стену гостей раздвигала сама беда.

Еще пару минут назад вокруг кипел настоящий праздник с сиянием камней и шелестом шелка. Люди жались друг к другу, образуя плотное кольцо. На периферии метались слуги, слышался торопливый шепот, пока одни любопытно вытягивали шеи, а другие инстинктивно пятились прочь.

Воронцов прорезал людское скопление пугающе легко, заставляя окружающих уступать дорогу. Опираясь на трость с саламандрой, я двинулся следом в сопровождении Толстого.

Пробившись в первые ряды, мы наконец обнаружили причину переполоха. На паркете лежала девушка. Сердобольные придворные идиоты вокруг уже щебетали про обморок и легкое переутомление, хотя девушку откровенно ломало судорогой. Именно эта страшная деталь бросалась в глаза первой.

Ее лицо приобрело жуткий меловой оттенок. Сбитое дыхание перешло в короткие хрипы, губы скривились от пронзительной боли вперемешку с подступающей тошнотой. Левая рука безжизненно скользнула по платью, зато правая мертвой хваткой вцепилась в ножку раздавленного бокала. Зловещий блеск осколков у самых ног и темное винное пятно заставили нахмурится.

За прожитую жизнь мне довелось насмотреться на чужие приступы, от сердечного приступа до пищевого отравления. Текущие симптомы складывались в до боли знакомый и скверный рисунок: молниеносный обвал сил, режущая боль, потеря контроля над телом.

Возле пострадавшей уже опустился на одно колено Коленкур. Француз сохранил холодный рассудок. Его руки твердо фиксировали плечо Элен, оберегая от резких движений, пока голос чеканил короткие команды.

— Пространства, господа. Дайте воздуха.

— Воду, кувшин.

— Нет, не поднимайте ее резко. Осторожнее.

— Карету к боковому подъезду. Немедленно.

Я узнал девушку. Едва я рванул вперед, Толстой моментально преградил путь. Жестко уперев ладонь мне в грудь, он разом растерял веселость. Передо мной стоял предельно собранный человек, осознающий масштаб разворачивающейся трагедии.

— Не лезь.

— Уйди.

— Не сейчас.

— Федор, там Элен…

— Я вижу, — отрезал он. — Потому и говорю: стой.

В первые секунды животный импульс требовал наплевать на приличия, снести графа к чертовой матери и прорваться к Элен любой ценой. Отрезвление пришло внезапно благодаря собственному рассудку. Огромный зал был забит до отказа. Сотни жадных глаз устремились прямо в центр. Учитывая ходящие по двору сплетни, мой публичный прорыв сквозь оцепление обернется грандиозным скандалом. Прямо сейчас, на этом скользком паркете, в окружении бесполезно машущих веерами советчиков, я ничем не смогу ей помочь.

— Это она, — сказал Толстой глухо. — И если тебе не все равно, не делай хуже.

Услышав это, я вынужденно встал на месте.