Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 21)

Воронцов перехватил мое предплечье. Внешне — эдакий невинный, почти домашний жест, внутри же читался приказ: без резких движений, я беру управление на себя.

— В таком случае, — произнес граф, — я принимаю обязанности секунданта господина барона.

Федор Михайлович отвесил поклон.

— Это ваше право.

— И теперь мы наконец обсудим саму процедуру, — припечатал Воронцов, — оставив истерики за скобками.

Мальчишка рыпнулся было с репликой, благо Толстой лениво вскинул ладонь.

— Придержите коней. Дайте взрослым разобраться в устроенном вами бардаке.

Лицо юнца пошло пятнами. Злость в нем бурлила настоящая, живая. Впрочем, масштаб постановки явно давил на плечи. Стоит, бедолага, словно в дедовском мундире: воротник жмет, рукава висят, скинуть же гордость не позволяет. Возник даже крошечный укол жалости. Ровно в тех гомеопатических дозах, в каких вообще допустимо сочувствовать субъекту, только что прилюдно назвавшему тебя выскочкой.

Воронцов тем временем переключился на Федора Михайловича:

— Поскольку вызов принят, вопрос факта сатисфакции решен. Остается форма исполнения. Здесь открывается простор для вполне законных маневров.

Законник слегка подобрался.

— Внимательно слушаю.

— Барон только что пожалован, — продолжил Воронцов. — Возраст его очевиден. Род занятий известен. При условии, что нападающей стороне важна именно защита чести, исполнение волен принять на себя другой человек.

Юноша вскинулся резко, почти судорожно:

— Нет!

Слишком быстро и слишком громко.

Толстой искренне усмехнулся.

— Позвольте секундантам разыграть эту партию. Комбинация начинает мне чертовски нравиться.

Не сводя глаз с Федора Михайловича, Воронцов добил:

— Граф Толстой известен своей родословной, положением в обществе и твердой рукой. Идеальная замена для истинного джентльмена, ищущего справедливости.

Воцарилась тишина.

Мальчишка Толстого до одури боялся.

Заказчику требовался гарантированный результат, поэтому мишенью назначили удобного ремесленника, презираемого за происхождение и совершенно безопасного на линии огня.

Толстой сделал полшага вперед.

— Ну что, сударь? — спросил он почти ласково. — Я, пожалуй, с удовольствием избавлю барона от утренней прогулки. Раз уж дело исключительно в задетом самолюбии, какая разница, кто именно встанет к барьеру?

Юноша сделался пепельно-серым. Напомнило сцену, когда глупый щенок кидается на матерого волкодава.

Федор Михайлович заговорил скороговоркой, спасая подопечного от окончательного позора:

— Простите, граф, вызов адресован лично господину барону. Честь моего доверителя затронута им, следовательно, принципиальное значение имеет именно личность ответчика, исключая любые подмены.

— До чего же трогательно, — процедил Толстой. — Такая пылкое желание о фигуре противника. Смахивает на банальную ревность.

Федор Михайлович нахмурился, пытаясь сохранить хорошую мину при отвратительной игре:

— Господа, убедительно прошу держаться в рамках.

— Мы их не покидали, — парировал Толстой. — Выпадаете вы с вашим карманным дуэлянтом. Парнишка в силу зелености, вы — из расчета.

Юноша рвано втянул воздух.

— Запрещаю разговаривать со мной в таком тоне!

— Сударь, — чеканя каждое слово, произнес я. — Ищи вы реальной сатисфакции, кандидатура графа устроила бы вас. Вас грамотно натравили на конкретную цель. Вы же, отключив мозги, с радостным повизгиванием взяли след.

Лицо юнца налилось дурной кровью.

— Ложь!

— Увы, горькая правда, — констатировал Воронцов. — Тут собрались взрослые люди. Иллюзий ни у кого не осталось.

Осознав провал легенды, Федор Михайлович перегруппировался. Поправил манжету, нацепил ледяную физиономию и отрубил:

— Отказ стороны господина барона от конструктивного диалога вынуждает нас закрыть вопрос о замене. Предлагаю перейти к регламенту.

— Куда торопитесь? — хмыкнул Толстой. — Перспектива замены как раз заиграла новыми красками. Ваш юный друг из кожи вон вылез, доказывая собственную ангажированность. Ситуация, милостивый государь, перешла в совершенно иную плоскость.

Я молчал, изучая загнанного мальчишку. Да, дурачок, уже не рад собственной прыти, однако уцепившийся за нее как за спасательный круг. Сочувствовать поздно, зато использовать твою нервную дрожь можно на все сто процентов.

Впрочем, отсиживаться за широкой спиной Толстого в мои планы совершенно не входило.

— Сударь, — обронил я. — Пройдемтесь.

Он вздрогнул.

— Куда?

— Да хотя бы туда.

Взмахом трости я указал на боковую галерею с высокими окнами. Освещения хватало, музыка долетала. Холоднее, тише, да и без посторонних ушей.

— Нам нечего обсуждать, — отрезал он.

— Трусите, стало быть.

Безотказная наживка, молодняк всегда глотает ее вместе с крючком.

— Ничуть!

— Тогда вперед.

Он замялся. Доли секунды хватило. Короткий, ищущий дозволения взгляд в сторону Федора Михайловича. Превосходный симптом для меня, позорный — для него.

— Пусть пройдутся, — разрешил Воронцов.

— Не вижу смысла, — скрипнул Федор Михайлович.

— Зато я вижу, — парировал я. — Ваш подопечный способен кидаться перчатками только под надзором старших?

Юноша вспыхнул как стог сена.

— Идемте! — выплюнул он.

В галерее был сквозняк от высоких окон. За стеклами чернел подсвеченный редкими фонарями двор. Отголоски бальной музыки долетали сюда приглушенным эхом.

Кстати, а как его зовут? Юноша, хмурился, пыхтел рядом, нервно одергивая манжет. Моторика всегда выдает человека с головой.

— Итак. Откуда такая жгучая ненависть?

Пацан вскинулся почти с яростью.

— Я вас не ненавижу!

— Вранье.