Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 20)

Изучая мальчишку, я отметил, что злость у него неподдельная, да и страх тоже. Убойное сочетание. Загнанные в такой угол идиоты обычно творят самую лютую дичь.

— Сударь, — миролюбиво начал я. — Признаюсь, мы даже не представлены. Тем более загадкой остается мой надуманный вред вашей чести. Сделайте милость, просветите.

Мальчишка уставился на меня.

— Просветить? Вас?

— Именно меня. Замечательно работает в ситуациях, когда один приходит с претензией, у второго же в голове чистый лист.

Секундант едва заметно дернулся, но юношу уже понесло.

— Разумеется, чистый лист! — выпалил он. — У людей вашей породы память всегда короткая. Влезть наверх, перепачкать все кругом, после чего хлопать невинными глазами.

Вот так, значит? Даже изображавший мебель посыльный перестал дышать. Медленно повернув голову ко мне, Толстой перевел тяжелый взгляд на мальчишку. Воронцов застыл хмуро поглядывая на юношу.

Я тихо спросил:

— Повторите.

Бледность на лице молодого человека возникла скорее от скорости собственного падения. Так бывает, когда язык уже ляпнул лишнее, внутри все обрывается, тормоза отказали.

— Вы меня слышали. Можно пожаловать титул, сударь. Подать руку. Усадить за один стол с высшим обществом. Породу это не исправит, выскочка останется выскочкой, сколько гербов на него ни навесь.

Федор Михайлович обреченно прикрыл веки.

Толстой шумно выдохнул через нос.

— Ну что ж. Предмет конфликта обозначен.

Я задумался, ведь это странно как-то. Возраст, когда от оскорбления темнеет в глазах, давно миновал. Пока сопляк мялся и путался в формулировках, дело еще имело шансы уйти в песок, превратиться в шутку или недоразумение. После ярлыка «выскочка» при свидетелях мосты сгорели.

— Исчерпывающе, — кивнул я.

Юноша нервно сглотнул, безуспешно пытаясь сохранить жесткость в голосе.

— В таком случае, — проговорил он, судорожно цепляясь за явно заученный текст, — я требую удовлетворения.

— Ваше право.

Он часто заморгал. Ждал спора, попытки съехать на тормозах, уговоров. Ошибся.

— Стало быть… вы принимаете?

— Естественно. После такого блестящего монолога вы лишили меня альтернатив.

Сделав шаг назад, Толстой процедил сквозь зубы:

— Допрыгались.

Федор Михайлович тем временем расправил плечи. Выглядело забавно, клиент уже наворотил дел, а секундант старательно держал лицо.

— В таком случае, нам надлежит обсудить условия.

Юнец явно не ожидал столь стремительного согласия. Лицо выдавало его с головой. Так бывает, когда с разбегу толкаешь плечом якобы запертую дверь, створка распахивается настежь, и тебе остается только балансировать, чтобы не впечататься носом в пол.

Губы сами поползли в усмешке. Меня, старого ювелира, десятилетиями ковырявшегося в металле и камнях тянут к барьеру. Человека, бравшегося за ствол всерьез еще в армии — в те былинные времена, когда суставы плевали на непогоду.

— В таком случае, — проскрипел Федор Михайлович, — нам надлежит перейти к условиям.

— Нет! — рявкнул юнец.

Взгляды скрестились на мальчишке. Настоящие дуэлянты цепляются за формальности. Этот же порол горячку, причем из рук вон паршиво.

— Обсуждать нечего! — выпалил он. — Желаю немедленного удовлетворения. Сегодня, сейчас, без всяких проволочек.

Толстой даже бровью не повел. Медленный поворот головы, ленивое любопытство во взгляде — верный признак готовности к злой шутке.

— Сударь, — протянул он обманчиво мягко. — Подобный тон приличествует капризному гимназисту, лишенному сладкого. Дуэльный кодекс придуман специально для предотвращения путаницы между защитой чести и банальным истерическим припадком.

Юноша пошел красными пятнами.

— Ждать я не намерен!

— Присутствующие уже оценили вашу прыть, — вставил я, откровенно забавляясь.

Рванув в мою сторону, он процедил:

— Изволите шутить?

— Да, над халтурой. Качественная работа всегда вызывает у меня искреннее уважение.

Вовремя вмешался Воронцов:

— Остыньте. Дела так не делаются. Сперва секунданты определяют место, оружие, регламент. При наличии хотя бы капли благоразумия у обеих сторон — ищут бескровный выход. Ваш секундант придерживается иного мнения?

Взгляд уперся в Федора Михайловича. Мимолетной заминки законника хватило. Все прекрасно понимали ситуацию: мальчишка ломает заранее прописанный сценарий собственной паникой. Ему позарез требовалось стреляться сейчас, пока не вмешалась остывшая голова или еще что-то.

На секунду мелькнул укол жалости. Скверное чувство, ведь перед тобой пышущий злобой дурачок.

— Мой доверитель, — выдавил наконец Федор Михайлович, — желает доказать серьезность своих намерений.

— Похвальное рвение при отвратительном исполнении, — парировал Толстой.

Юнец балансировал на грани срыва.

— Ваши наставления мне без надобности!

— Предпочитаете инструкции тех, кто велел решить вопрос до утра? — припечатал я.

Попадание в десятку. Лицо мальчишки пошло трупными пятнами — верный признак зашкаливающего стресса, когда кровь отливает кусками, обнажая внутренний раздрай.

Толстой выразительно покосился в мою сторону. Воронцов превратился в сжатую пружину. Мы оценивали обстановку одинаково, отчего градус мерзости происходящего только рос. Юнец добровольно нырнул в выгребную яму и с упоением вывалялся в ней.

— Сегодня или завтра — мне без разницы, — ронял я слова с ледяным спокойствием. — Суть в другом. Откуда такой панический страх перед лишней ночью на раздумья?

— Плевать я хотел на страх!

— Откуда тогда спешка?

Сработало. Мальчишка открыл рот и растерянно захлопнул. Внутри, помимо ненависти, зашевелились остатки здравого смысла.

Его секундант затараторил с пулеметной скоростью:

— Господин барон, позиции обозначены. Вызов принят. Дальнейшие препирательства унизительны для обеих сторон.

Доля истины в этом присутствовала. Тянуть резину бессмысленно. Формальности соблюдены, оскорбление при свидетелях нанесено.

Когда-то, в моей прежней жизни, меня уже пытались утопить аккуратно оформленной мерзостью. Я потом еще долго вспоминал комиссию, гладкие лица и свою статью, внезапно объявленную сплошным плагиатом. Красиво было сделано и с размахом, ведь каждая моя строчка, как назло, оказалась «чужой». Я тогда попросил вбить в их систему пару самых обычных, ходовых фраз из текста — и они тоже всплыли как заимствование. Тут и дураку стало ясно, что дело в том, что меня решили прикончить по форме. Но не вышло. А те двое, что старались особенно рьяно, потом в сгинули криминальных разборках. Не моей рукой, Боже упаси, их жизнь сама догнала. Я тут ни при чем, просто гниль редко долго держится на плаву.

В этой гостиной смердело аналогичным образом. Отбросив сказки про поруганную честь и горячую обиду, мы имели дело с банальной заказухой.

— Сами-то осознаете суть происходящего? — прищурился я.

Вскинутый полный ненависти взгляд говорил сам за себя. Мальчишка владел лишь половиной картины, самой взрывоопасной ее частью.

— Вполне.

— Вранье.