Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 19)

Хотя оркестр продолжал играть, а лакеи все так же безмолвно скользили вдоль стен, вектор вечера незаметно, но неотвратимо сместился. Фокус всеобщего внимания оторвался от танцев, карточных столиков и обмена драгоценными безделушками. Всю эту разношерстную публику магнитом потянуло к императорской ели.

Правда напоследок императрица заявила, что с большим вниманием будет ждать следующего урока князей.

Отступив на несколько шагов, я впервые за весь сумасшедший день позволил себе просто наблюдать.

Николай с Михаилом, напрочь забыв о статусе великих князей, суетились вокруг нижних ветвей с концентрацией, свойственной только увлеченным детям и упрямым ремесленникам. Один горячо доказывал необходимость разместить коня поближе к стволу. Второй насмерть стоял за трубу, требуя вынести ее на самое освещенное место. Великие княжны с завидной регулярностью обнаруживали в ветвях новые стеклянные сферы, словно те материализовывались из воздуха.

Взрослые, начинавшие осмотр с прохладного светского любопытства, стремительно втягивались в процесс. Приближались вплотную. Подолгу задерживались у игрушек. Их взгляды утратили отстраненность сторонних наблюдателей, сменившись хозяйской придирчивостью людей, интегрирующих новую вещь в собственную жизнь.

Опираясь на трость, я наслаждался неприличной ясностью ума. Сегодня все сработало без малейших скидок на удачу. Пожалованное баронство. Успешный контакт с Фигнером. Даже появилась концепция заказа Жозефины. Теперь еще и это дерево, благополучно перекочевавшее из статуса моего личного замысла в семейную реликвию Романовых.

Нарушая мои размышления, рядом возник неприметный человек неопределенного возраста, он держался с пугающим спокойствием. Обычно подобным образом выглядят высокооплачиваемые курьеры. Отвесив поклон, он протянул сложенную записку.

— Григорию Пантелеевичу, — произнес посланец.

Голос звучал словно выскобленный от человеческих эмоций.

Приняв послание, я машинально мазнул взглядом по бумаге в поисках сургуча. Печать отсутствовала, только аккуратный сгиб на дорогой и плотной бумаге.

Посыльный сделал шаг назад.

Содержимое записки поражало краткостью. Пробежав глазами строчки, я споткнулся о главное: имя отправителя являлось для меня белым пятном.

Перечитав текст повторно, я попытался выжать хоть какой-то смысл. Некий господин — совершенно неизвестная мне фамилия — настоятельно требовал уделить ему несколько минут для обсуждения дела.

Я вскинул глаза на курьера.

— Смысл послания?

— В мои обязанности входит доставка, — отчеканил он. — Господин ожидает вашего визита в соседней анфиладе.

Взгляд снова скользнул по подписи. Вакуум. Никаких ассоциаций с лицом, давней историей или еще что-то. Абсолютная пустота.

Появившийся рядом Толстой внимательно посмотрел на меня и записку.

— В чем дело? — вполголоса поинтересовался граф.

Вместо ответа я молча протянул бумагу. В первую секунду чтения мускулы на его лице оставались неподвижны. Зато во вторую включился режим максимальной собранности.

— Алексей Кириллович, — не оборачиваясь, бросил Толстой.

Подошел Воронцов. Изучив записку, он едва заметно свел брови к переносице.

— Фамилия вам знакома? — спросил я.

— Нет, — отозвался он, глянув на Толстого.

— Аналогично, — добавил граф.

В этот момент уровень внутренней тревоги достиг критической отметки.

Мы находились на самой границе залы, у перехода в боковые покои. Приглушенные звуки оркестра сливались с гулом голосов.

Здравый смысл категорически запрещал совать нос в эпицентр назревающего скандала посреди императорского приема. Идеальная локация для грязной игры: наличие свидетелей при отсутствии прямого царского контроля.

— Местонахождение вашего господина? — обратился Воронцов к посыльному.

— В малой анфиладе, сударь.

— В одиночестве?

— Нет, в компании еще одного вельможи.

Толстой аккуратно сложил записку вдвое.

— Однако, — протянул он.

Гениальное слово, я бы сказал, ёмкое.

Взгляд снова зацепился за клочок бумаги с неизвестной фамилией и подчеркнуто учтивым тоном. Я посмотрел на курьера, затем перевел взгляд на Воронцова. Впервые за все время знакомства в его глазах угадывалась жесткая концентрация человека, просчитавшего ситуацию на два хода вперед.

Мне прислали вызов на дуэль.

Глава 8

Ведя нас сквозь боковые покои, посыльный сохранял бездушную учтивость — верный повод насторожиться. Вестники скверных новостей обычно суетятся или, наоборот, надувают щеки. Наш провожатый шагал вперед, чуть склоняя голову на поворотах, прескверный признак.

Музыка и оживленные лица остались за спиной. В боковой анфиладе, звуки меняли природу, скрип паркета под сапогом казался громче, слова оседали под потолком, прекрасные декорации для светских пакостей. Вроде бы без лишних глаз, однако с достаточным формальным политесом для прикрытия грязи.

Слева вышагивал Толстой, справа — Воронцов. Будь у меня натура поромантичнее, непременно решил бы, что ведут на эшафот. Благо, весь мой романтизм давно выварился. Покрепче перехватив трость я сделал зарубку в уме — спутники напряжены, молчат, ждут отменной дряни.

В малой проходной зале уже поджидали.

Вперед высунулся юнец. Дворянин, офицер — поди разбери с первого взгляда. Возраст, впрочем, никуда не денешь, совсем зеленый, тонкое злое лицо выдавало неуверенность, глаза блестели лихорадочно, пальцы нервно дергались.

Позади маячил второй. Старше и, наверное, гаже. Этот типчик был из той породы законников, что находятся в комнате для протокола с бесстрастным лицом.

Толстой опознал стервеца.

— Федор Михайлович, — протянул он с ухмылкой. — Сколько лет, сколько зим.

Старший отвесил поклон.

— Граф.

— Признаться, я бы и дальше прекрасно жил, обходясь без вашего общества, — припечатал Толстой.

— У нас с вами редкое единодушие.

Уже теплее.

Юнец явно собирался солировать, правда не поспел за темпом. Толстой, как человек в здравом уме, проигнорировал сопляка и взялся за старшего.

— Что за история? И прошу без кружев. Вечер порядком затянулся.

Заложив руки за спину, этот Федор Михайлович отчеканил:

— История предельно проста. Честь моего доверителя затронута, ему угодно получить удовлетворение. Господин барон извещен об этом письменно.

Вот так, при этом ноль эмоций.

— Чем именно затронута? — осведомился Воронцов.

— Недопустительным поведением.

— Слишком размыто, — хмыкнул Воронцов.

— Нам достаточно.

— Зато нам — отнюдь, — отрезал Толстой. — Здесь светская гостиная, господа, извольте соблюдать приличия. Требуете удовлетворения — называйте повод.

Юноша дернулся, вздернул подбородок и встрял в разговор:

— Оправдываться перед посторонними я не намерен.

Голос оказался звонким, ломающийся тенорок. Таким бы стишки читать, клясться в вечной любви да клянчить ассигнации у маменьки. Вызовы на дуэль в подобном исполнении звучат паршиво.

— Посторонние, — с видимым удовольствием протянул Толстой. — Вон оно что.