Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 23)

Элен попытались приподнять, но сделали это крайне неудачно. Девушку страшно повело в сторону, заставив впечатлительную даму с громким охом отшатнуться. Рявкнув на лакея, Коленкур перехватил пострадавшую выше под руку и жестко скомандовал зафиксировать ее с другого бока. Француз железной хваткой контролировал расползающийся хаос.

Вокруг уже нашлись толкователи.

— Переутомление.

— Слишком много волнений.

— Душно стало.

— Бедняжка, нервы…

Высшее общество драпировало ужас кружевами пристойных фраз. Местные аристократы продолжат упорно твердить про легкое недомогание вплоть до того момента, пока жертва не начнет харкать кровью прямо на их камзолы.

Переведя взгляд на Толстого, я заметил странную перемену. Граф перестал смотреть на Элен, начав методично сканировать гудящую толпу. Направление его мыслей читалось без особого труда, поэтому я тоже принялся высматривать Лодыгина и Федора Михайловича. Позади нас оказалось совершенно пусто.

Эти двое дышали нам в затылок, навязывая свою подлую дуэльную историю, а теперь умудрились бесследно исчезнуть, они тихо растворились в общем хаосе. Толстой тихо и очень коротко выругался.

— Нет их, — сказал я.

— Вижу.

В центре круга уже формировалась целая процессия. При поддержке лакеев, перепуганных фрейлин и парочки адекватных мужчин Коленкур поднимался на ноги, продолжая уверенно дирижировать эвакуацией.

— Не в покои, — сказал он кому-то из ее людей. — Домой. Там будет тише.

Решение отвезти ее в собственный полудостроенный дом гарантировало уединение вдали от любопытных дворцовых соглядатаев. Француз мыслил здраво.

Элен уводили прочь под плотным конвоем. Обмякшая девушка предприняла единственную попытку что-то произнести, закончившуюся невнятным мычанием. Пойманный из-за плеча Толстого, этот жуткий кадр намертво впечатался мне в память. Меня пробрал озноб от созерцания того как сильная женщина на глазах у всего зала вдруг превратилась в безвольную куклу. Едва сдерживаясь, я снова дернулся вперед.

Толстой сомкнул пальцы на моем локте.

— Нет.

— Пусти.

— Не сейчас, Григорий.

Его голос прозвучал так строго, что интонация сразу охладила мой пыл.

Едва Элен скрылась за плотным кольцом спин, мне пришлось буквально прирасти к месту.

Сдерживать порывы оказалось мучительно трудно. Практической пользы от потакания своим эмоциям нет, зато вреда с избытком. При дворе вообще полезнее вовремя наступить на горло собственным инстинктам.

К карете пострадавшую повели не сразу. Первым делом ее перенесли в соседнюю комнату — типичный дворцовый отстойник для дам, внезапно подверженных слабости вдали от чужих глаз.

Сквозь бреши в толпе мелькали фрагменты происходящего. Вот обмякшую девушку поддерживают под руки, а в следующую секунду двое Юсуповых вырастают рядом, словно заранее готовились к дурному финалу. Старый князь бросает слугам отрывистую команду, заставляя освободить проход. Суетливая дама тянет свой платок, пока ее более разумная товарка благоразумно пятится с дороги. У самых дверей Коленкур лично распахивает створку, жестким взмахом руки отсекая любопытных зевак.

У порога Элен на секунду задержалась, и ее снова страшно скрутило. В этот миг тревога переросла в абсолютную уверенность.

Девушку именно выворачивало наизнанку. Резко, судорожно сглотнув, она дернула свободную руку к горлу, затем метнулась к животу, мучительно пытаясь нащупать очаг боли. Подобные симптомы исключали банальный обморок, сердечный недуг или женскую дурноту.

После этого у меня вырвалось:

— Федор, нужен Беверлей. Сейчас.

Толстой медленно повернул голову. Он все еще сверлил взглядом дверь, за которой скрылась Элен, но лицо у графа побелело.

— Ты что, всерьез? — спросил он.

— Всерьез.

— Из-за чего?

— Из-за того, что я не видел ни одной «обычной слабости», где человек так хватается сперва за горло, потом за живот и его так быстро ведет после вина.

Граф выдержал паузу, такую, чтобы продемонстрировать очевидное: страшное слово уже крутится у него на языке, однако озвучивать его вслух он пока категорически отказывается.

— Бумагу, — сказал я ближайшему слуге. — Живо.

Лакей растерянно захлопал глазами. Не повышая голоса, Толстой просто одарил его таким взглядом, что мальчишка испарился, вернувшись д с плотной карточкой. Прижав листок к дверной панели, я принялся строчить на весу. Рука летала по бумаге почти рефлекторно, спасая мозг от погружения в панику.

Я написал коротко:

'К Беверлею немедленно.

Если еще возможно — вызвать рвоту.

Молоко, белок, вода.

Не давать уснуть.

Следить за дыханием.

Сберечь все, что пила'.

Потом, подумав, добавил еще одну строку: «Никаких лишних лекарств до осмотра».

Толстой заглянул мне через плечо.

— Ты пишешь так, будто уже решил, что это яд.

— Я решил, что тянуть нельзя, — ответил я. — А остальное пусть решает Беверлей. Но если мы сейчас упустим время…

Забрав карточку, он задумчиво повертел ее в пальцах и снова уставился на заветную дверь. Там уже Юсуповы вполголоса совещались с Коленкуром.

— Алексей Кириллович, — бросил Толстой.

Воронцов материализовался рядом, взял протянутую записку и пробежался по строчкам.

— Беверлей во дворце? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Но будет.

Он растворился в толпе. Тем временем зала понемногу приходила в себя. Оркестр безмолвствовал, гости перешептывались вполголоса. Оказавшиеся на галерке зеваки жадно вытягивали подробности у тех, кто застал хотя бы половину инцидента. Хороший бал не умирает в одночасье.

Мой взгляд зацепился за остатки раздавленного бокала на паркете. Крупный фрагмент с частью ножки валялся в стороне от винной лужицы, еще пара осколков блестела у самого края ковровой дорожки. Слуги в общей суматохе еще не успели их смести, заставив меня мысленно поблагодарить чужую растерянность.

— Прикрой меня, — сказал я Толстому.

— Уже.

Повернувшись вполоборота, граф надежно заслонил меня от любопытных глаз. Опираясь на трость, я нагнулся и аккуратно подцепил крупный осколок за самый край ножки, стараясь не расплескать имеющуюся жидкость. На внутренней стороне хрусталя все еще держалась подозрительная темная пленка, там же темнели жалкие остатки вина.

— Нужен чистый бокал, — сказал я.

Лишних вопросов Толстой задавать не стал. Спустя полминуты в мои пальцы уже лег абсолютно чистый фужер. История его происхождения меня совершенно не волновала — ради правосудия граф мог спокойно вырвать посуду из рук зазевавшегося гостя.

Процесс сбора вина с грязного паркета отличался медлительностью, особенно при осознании чудовищной цены каждой спасенной капли. Орудуя обломком стекла на манер миниатюрного совка, я методично переливал жидкость в чистую посуду, стараясь не порезаться. Итоговая добыча ограничилась жалкой темной полоской на самом донышке.

Тщательно свернув три перспективных осколка в чистый носовой платок, я надежно спрятал улики во внутренний карман камзола. Добытый бокал с вином пришлось крепко зажать в свободной руке, отказываясь доверять его кому-либо.

— Ты надеешься там что-то разглядеть? — спросил Толстой.

— Надеюсь не остаться идиотом, который видел след и прошел мимо.

Он усмехнулся. Дверь в соседнюю комнату на секунду приоткрылась, явив лицо Бориса Юсупова. Бросив лакею быструю команду, он нырнул обратно. Отсрочка транспортировки дарила доктору Беверлею реальный шанс застать пациентку в стабильном положении, а не трясущейся в экипаже.

— Уходим, — сказал я.