Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 24)

— Уже?

— Здесь мы больше ничего не сделаем. А это, — я чуть приподнял бокал, — лучше увезти подальше от придворного любопытства.

Покинуть залу удалось без суеты. На козлах экипажа уже дежурил Иван, а рядом примостился Прошка.

Устраиваясь в салоне, я баюкал хрупкий хрусталь в руках. Толстой тяжело опустился на сиденье напротив.

Карета тронулась мягко, почти без рывка. Снег скрадывал стук колес, придавая поездке жутковатый налет ирреальности. Возникало стойкое ощущение погружения в вязкий дурной сон.

Федор Толстой устремил тяжелый взгляд куда-то в угол. С его лица исчезли любые следы игры в человека, обожающего любую драку.

Какое-то время мы ехали молча. Мой взгляд был прикован к вину.

Определить тип яда на глаз невозможно. Отрава редко выдает себя запахом, к тому же алкоголь прекрасно маскирует посторонние примеси. Осадок, след на стекле, легкая мутность — порой неодушевленная вещь способна рассказать хоть что-то, если не испортить улику собственной неосторожностью. Поэтому я баюкал этот бокал в руках с трепетом человека, везущего чужую фатальную ошибку.

— Ты правда думаешь, что это яд? — спросил Толстой.

Отвечать сразу я не спешил. Страшное слово давно вертелось на языке.

— Думаю, — сказал я. — Слишком быстро и грубо.

— Что именно?

— То, как ее скрутило. Не повело и не качнуло. Ее именно скрутило. Сначала горло, потом живот. И сразу после бокала. Такие вещи я однажды уже видел.

Он вскинул бровь.

— Где?

— Неважно.

— Для меня — возможно.

— Для меня важно другое, — сказал я. — Если я прав, у нас сейчас счет идет не на часы.

Федор опустил взгляд на бокал у меня в руках.

— Можно там что-то понять?

— Может, да. Может, нет. Я не собираюсь изображать из себя аптекаря. Посмотрю на стекло. На остаток вина. На осадок, если он есть. На цвет. На то, как оно ляжет на чистое дно. Иногда и этого хватает, чтобы не выглядеть сумасшедшим.

— Сам денек сумасшедший, — буркнул он. — Дуэль, юнец, Элен.

— Не напоминай.

Карета качнулась на повороте. Удерживая бокал в равновесии, я поймал себя на горькой мысли о прошлой жизни: подобный инцидент неминуемо обернулся бы полицейским протоколом, сиреной скорой помощи и общей истерикой. Местное же общество предпочитало оборачивать любую беду в приличия — отличные условия для любителей красивых отравлений.

— Лодыгин с Федором Михайловичем исчезли, — сказал Толстой.

— Я заметил.

— Слишком быстро.

— И слишком кстати, — ответил я.

Он помолчал.

— А Коленкур, наоборот, оказался рядом.

— Тоже заметил.

— Что скажешь?

— Скажу, что если человеку вдруг становится плохо на балу, а французский посол уже возле него и распоряжается так, будто репетировал, у меня это вызывает вопросы.

— Обвинение громкое.

— Я не обвиняю, — сказал я. — Я запоминаю.

Толстой чуть качнул головой.

— Правильно. Пока что у нас есть только больная женщина, разбитый бокал и две испарившиеся физиономии.

— Достаточно, чтобы ночь не была скучной.

Впервые за весь путь на лице графа мелькнуло подобие усмешки, почти сразу сменившееся мрачной задумчивостью.

— Все равно не сходится.

— Что именно?

— Мальчишка.

— В каком смысле?

— В таком, что его обида была настоящая, — сказал Федор. — Глупая, доведенная до дурного блеска, а все же настоящая. Я это видел.

— И я видел.

— Тогда что? Его использовали, а он и рад был влезть?

— Похоже на то.

Он снова уставился в темноту за окном. Снаружи мелькнул редкий фонарь, на секунду высветив край его лица перед погружением в прежний мрак.

— Мне одно не нравится, — сказал я. — Если это яд, то зачем так грубо? Во дворце. На балу. При людях.

— Чтобы никто не думал о яде, — бросил он. — Чтобы все думали о слабости, нервах.

— Может быть.

— Или чтобы спешно вывезти ее оттуда.

Услышав это, я резко поднял глаза. Неужели ее сейчас везут добивать? Да нет же, там Юсуповы.

Во дворце Элен неминуемо оказалась бы под прицелом десятков жадных взглядов, обрастая ворохом врачебных советов и придворных домыслов. Срочная эвакуация блестяще решала эту проблему: жертву увезли, оставив толпу упиваться собственными шепотками. Удобно.

Толстой вдруг ударил ладонью по колену, в его голосе звучала лютая злость.

— Я дурак.

— С этим можно жить, — мрачно ответил я.

Он посмотрел на меня прямо.

— Дуэль.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Нас всех вытащили из залы, — прошептал граф. — Меня. Воронцова. Тебя. Всех, кто мог влезть, заметить, спутать руку, поднять шум не там, где им хотелось. А пока мы возились с этой дрянью в галерее, ударили по ней.

Глава 10

Интерлюдия.

Накануне бала 1811 г.

Решение созрело и успело отстояться, затвердеть.