Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 6)

Картина стала яснее. Группы по три-четыре человека, слишком тесные для случайной беседы. Паузы, после которых глаза непременно соскальзывают в мою сторону. Двое ювелиров, уже успевших выстроить на лицах то выражение, с каким люди обсуждают нечто недостойное, хотя сами удавились бы за возможность сделать то же самое. Француз рядом с ними слушал лениво, с сытой полуулыбкой. Что интересно, Дюваля я не видел.

С другой стороны, все шло как и должно было. Я бы даже сказал — в пределах нормы.

— Не хорони меня раньше времени, — сказал я Прошке.

Он сердито дернул щекой.

— Я не хороню. Я просто… — Он замолчал, потом договорил: — Жалко будет, если из-за этих гадов все испортится.

Вот и самое верное. Ему не титул жалко, а дом, мастерскую. Нашу подземную нору, в которой рождаются такие вещи. Мать на кухне. Доходягу на лавке.

Я уже хотел сказать ему что-нибудь успокаивающее, когда заметил, что от одной из тех самых групп отделился человек.

Шел он не быстро и не лениво, спокойной походкой, с какой-то военной прямолинейностью. Лицо открытое, умное. Я его не знал. Во всяком случае, не припомню. Что неудивительно: в этих залах половина людей давно мне знакома по фамилиям, запискам, чужим разговорам и собственным планам, а в лицо я их вижу впервые.

Он подошел, поклонился с достоинством и сказал:

— Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол. Позволите выразить вам мое почтение, мастер. Вы нынче доставили двору редкое удовольствие.

Голос у него был приятный и без патоки. Такой голос располагает раньше, чем успеваешь подумать, стоит ли располагаться. Двойная фамилия вызвала у меня смутное воспоминание, оно было на слуху, но шум и беседа отвлекли меня.

Я ответил поклоном.

— Вы великодушны, Иван Матвеевич.

И только после этого посмотрел на того, кто стоял рядом с ним.

Юноша. Даже еще не мужчина — именно юноша. Тонкий, взгляд прямой и внимательный. И какая-то удивительная чистота в чертах.

— Сын мой, Сергей, — сказал Иван Матвеевич.

Сергей?

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол.

Вот так, Толя. Я вспомнил.

Я не подал виду. Снаружи я остался все тем же мастером после удачного вечера. А внутри вышло хуже.

Потому что я узнал его не в лицо — откуда бы? — а по имени и фамилии. В моей памяти имя и фамилия стояли под совсем иным светом, тусклым. Под виселицей, под мокрой веревкой.

Перед моими глазами была жуткая, кривая, стыдная сцена, когда петля не выдерживает как надо и человека приходится вешать второй раз, и он — если верить историческим слухам — успевает бросить в лицо всей стране страшную, простую правду: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют».

Именно по этой фразе я и запомнил его из учебника истории. Или это был Рылеев?

От автора: Не забывайте кормить музу Гросова, нажимая на такой значок: ❤

Глава 4

Снаружи я, разумеется, не показал своего смятения. Да и не стоит показывать людям, что именно меня цепляет.

Сергей стоял рядом с отцом и смотрел будто сразу на все. Такой взгляд у юнцов бывает редко. Этот — внимательный.

Иван Матвеевич между тем продолжал разговор.

— Должен вам сказать, мастер, — произнес он, — сегодня вы заставили двор увидеть одну и ту же женщину дважды. А это, полагаю, удается не каждому.

— Мне повезло с моделью, — ответил я.

Он чуть улыбнулся.

— Скромность хороша в молодом офицере и в дурном поэте. В мастере я предпочитаю точность. Обычный ювелир украшает, хороший — подчеркивает достоинства. Вы же, если не ошибаюсь, умеете делать иное… вы меняете выражение власти.

Вот это уже было интересно. Разговор пошел не про «ах, как блестит». Он увидел принцип, и это мне понравилось.

— Власть, Иван Матвеевич, — сказал я, — вещь не всегда врожденная. Иногда ей приходится немного помочь.

— Вот именно. — Он посмотрел на дверь, в которой скрылась Екатерина. — Вы заставили всех смотреть на беду по-другому. Мнится, это больше чем ремесло.

Я хотел отшутиться, но не стал. Зачем? Человек говорил умно. Таких стоит слушать внимательно.

— Ремесло, — ответил я, — тем и хорошо, что его обычно недооценивают. Пока люди думают, что перед ними просто золото и камни, можно успеть сделать кое-что полезное.

Сергей поднял глаза. До этого он молчал и слушал.

— А как вы поняли, — спросил он, — что шрам надо оставить?

Вопрос был хорош, без нарочитой глубины.

— Потому что его все равно увидят, — сказал я. — Если начать врать, ложь будет видна первой. В таких вещах лучше не прятать, а подчинять.

— То есть вы не скрыли рану, а заставили ее служить?

— Примерно так.

Он подумал немного, потом спросил еще:

— А второй личник… он ведь сделал ее совсем другой. Как это возможно, если лицо то же самое?

Я посмотрел на него внимательнее.

— Лицо то же, — сказал я. — Свет другой. Линия другая. И ожидание у тех, кто смотрит, тоже другое. Этого вполне хватает. Люди ведь глазами видят мало. Больше — головой, а в голове у каждого свой беспорядок.

Иван Матвеевич усмехнулся.

— Сергей, запомни. Это одна из самых полезных мыслей, какие ты сегодня услышал.

— Я запомню, — сказал тот спокойно.

И ведь видно было, что запомнит.

Я украдкой присматривался и к отцу, и к сыну. Иван Матвеевич мне нравился все больше. Он был человеком без дешевой восторженности. Из тех, кто способен отличить дельного человека от ловкого трюкача, что в нашем отечестве, уже почти редкая добродетель.

Сергей был другим. В нем пока еще не закаменели черты, не нарос тот слой взрослой осторожности, который потом часто называют характером. Но ум уже работал. Сергей не любовался результатом, а пытался понять, из чего тот сложился. Вот это и зацепило меня в нем.

Потому что передо мной стоял тот самый человеческий материал, который Россия обычно пускает либо в герои, либо на убой. Третьего у нас почему-то почти не бывает.

От этой мысли меня передернуло внутренне, хотя снаружи я, надеюсь, остался все тем же вежливым мастером.

— Вы сегодня, должно быть, устали от чужих глаз, — сказал Иван Матвеевич. — И все же я рад, что успел подойти. Приятно иной раз встретить столь необычного человека.

Я вежливо поклонился, посмотрел на его сына и снова увидел будущую страшную развязку, о которой он сам пока не знает ничего. Слишком рано я начал встречать живых людей в компании их собственной смерти.

Я отогнал эту мысль. Не место ей было сейчас.

Разговор шел легко, ровно, а внутри у меня тем временем укладывалась неприятная и вместе с тем полезная мысль. Таких, как Сергей, нельзя оставлять на самотек. Их нельзя отдавать казенной службе, пустой светской болтовне или будущему раздражению на государство. Из таких потом получаются люди, которые либо держат страну, либо однажды лезут ее ломать, думая, что тем спасают.

В этот момент я заметил Бориса. Он стоял возле отца, чуть в стороне. Князь Юсупов-старший разговаривал с двумя важными господами, и разговор у них был явно не бальный: без улыбок и пустых жестов, со скучным выражением лиц. Борис в эту беседу не лез. Просто был рядом. Иногда коротко отвечал, когда к нему обращались. Сразу было видно, что это человек, которого уже начинают вводить в настоящий круг.

Он дождался, когда отец освободит его взглядом, и подошел к нам.

— Иван Матвеевич, — сказал он, поклонившись. — Рад видеть вас. Сергей Иванович.

Они ответили ему без натуги. Значит, имя его в их кругу уже звучало. Полезное наблюдение.

Потом Борис повернулся ко мне.

— Григорий Пантелеич, — сказал он, — я, признаться, думал, что после сегодняшнего вечера вас у меня отберут.