Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 5)

Императрица подошла вместе с великими князьями. Николай держался уже почти как взрослый — прямо, собранно, с усилием над собой, какое рождает либо государя, либо большую неприятность для всех вокруг. Михаил же был живее и честнее лицом, хотя и старался не отставать от старшего брата в приличиях.

Я поклонился первым. Екатерина присела в реверансе. Мария Федоровна остановилась перед дочерью и некоторое время просто смотрела на нее.

— Ты была сегодня прекрасна, Катишь, — сказала она наконец.

Сказано было негромко, без расчета на зал. И потому эта фраза была искренней, чем та, что сказана у трона.

Екатерина ответила спокойно.

— Я рада, если доставила вашему величеству удовольствие.

Уголок рта у Марии Федоровны дрогнул.

— Ты доставила мне много волнений. Впрочем, в тебе это семейное.

В их диалоге читалась речь людей, слишком давно знающих силу друг друга.

Потом Императрица перевела взгляд на меня, благо, без прежней ласковой ядовитости и без вражды. В тоне голоса появился сдержанный интерес.

— А вы, мастер, — произнесла она, — заставили сегодня удивиться слишком многих разом.

— Для ремесленника это лестно, ваше величество, — ответил я. — Хотя полезнее было бы удивлять их пореже.

— Не уверена, что у вас получится.

Вот это мне понравилось. Не читалось желание прижать меня каблуком. Там звучало признание редкости материала, с которым приходится иметь дело.

Затем она слегка повернула голову к великим князьям.

— Надеюсь, вы не забудете и о своих занятиях, мастер. Наследники давно вас не видели. Не следует оставлять их без пользы, к которой они, кажется, успели привыкнуть.

О как. Очень интересно. Потому что она напомнила, что я нужен возле великих князей. Никогда не перестану удивляться логике женщин.

Николай поднял глаза на мать, потом на меня. Михаил и скрывать не стал, что доволен.

Я склонил голову.

— Для меня честь служить их императорским высочествам. Я с радостью вернусь к урокам в первый же день, который будет угоден вашему величеству.

— Хорошо, — сказала Мария Федоровна. — Я не люблю, когда полезные люди пропадают надолго.

Фраза была мягкой, почти светской, и все же я отлично расслышал главное — полезные. То есть, не забавные, не терпимые. Полезные. Ох, Толя, только что она вновь подняла тебя высоко. И вот даже не знаешь, где лучше.

Я как раз подумал, что сегодняшний вечер начинает приносить плоды быстрее, чем я рассчитывал, когда Екатерина, воспользовавшись краткой паузой, обернулась ко мне:

— Вы хотели что-то предложить, прежде чем ее величество подошла.

Мария Федоровна сразу перевела взгляд с дочери на меня.

— Вот как? — спросила она.

Я мысленно вздохнул. Неугомонная Катишь. Решила перед матерью похвастаться?

— Для большого зала, ваше величество, нужен был один образ, — сказал я. — Для малого вечера, где свет ближе, а взгляды злее, — иной. Если ее императорское высочество изволит, я предложил бы переменить личник.

На секунду в лице Марии Федоровны промелькнуло нечто почти неожиданное — любопытство. Оно было слишком мимолетным, чтобы кто-то другой заметил. Она посмотрела на лицо Екатерины, потом на меня. Кажется, мысль ее зацепила. Могу предположить, что она даже на миг подумала остаться и посмотреть, как я это сделаю. Именно это было бы уже настоящим комплиментом мастеру, и именно потому она не позволила себе такой роскоши.

— И какой же вы предлагаете образ? — спросила она.

— Теплее по свету, мягче по строю, — ответил я. — Для закрепления победы. Те, кто был поражен в зале, в галерее подойдут ближе. Там надо не пугать, а очаровывать.

Екатерина улыбнулась уже не таясь. Мария Федоровна посмотрела на дочь долгим внимательным взглядом. На этот раз как женщина, отлично понимающая цену впечатления.

— Это может быть занятно, — сказала она и тут же, словно спохватившись, чуть охладила голос. — Что ж, не стану лишать Катишь еще одной маленькой победы. Ступайте. Мы увидим результат в зале.

Вот так. Самого главного скрыть ей не удалось: идея ей понравилась.

Мы отошли в соседнюю малую гостиную, отделенную от шума зала портьерами и светом двух канделябров. Прошка уже стоял там с кофром. Ученик был собран, мрачноват и внимателен. Хороший помощник: в важную минуту не задает вопросов, а оказывается на месте раньше, чем его окликнут.

— На стол, — сказал я.

Екатерина подошла к зеркалу. Теперь в ней жило редкое состояние, когда человек чувствует, что он выстоял, более того, имеет право еще и поиграть своей победой. В таких вещах главное — не переборщить. Второй образ должен был переменить рисунок вечера, не повторить первый.

Я снял «Волжский лед» осторожно, по точкам. Белое золото, платина, холодный шип у брови — все это вернулось в бархатное гнездо с покоем оружия, уже сделавшего свое дело. Затем я вынул «Виноградную лозу».

После ледяной жесткости второй личник кажется тише, почти мягче, чем он есть на самом деле. Это ложное впечатление. Есть победы, которые входят в сердце глубже именно потому, что не режут — обвивают.

Я посадил «Лозу» на лицо Екатерины и начал подводить узлы. Матовое золото сразу дало иной свет. Серебряные капли собрали живую искру. Листья вдоль рубца легли так, что сам рубец остался в рисунке. Я отошел на шаг и посмотрел.

Передо мной стояла уже не та женщина, что минуту назад шла через зал как холодная угроза. Теперь же передо мной торжествующая красота.

Екатерина повернулась к зеркалу и тихо рассмеялась.

— Нет, это уже слишком.

— В самый раз, — ответил я.

За портьерой все еще звучала музыка. В створке мелькнули лица великих князей: Михаил тянулся посмотреть открыто, Николай еле сдерживался повторить движения за братом.

Екатерина направилась к двери, потом обернулась и прошептала:

— Я этого никогда не забуду, Григорий.

После этого она вышла и повторила свой успех. Она направилась в соседнюю залу, где собирались дамы и кавалеры. А по пути на нее глядели не отрывая взгляда.

Я вышел из комнаты. Вдовствующая императрица смотрела вслед дочери, перевела взгляд на меня, хмыкнула своим мыслям и направилась за дочерью.

Я остался стоять у колонны. Тяжелый вечер, однако.

Прошка подошел сбоку и встал так, чтобы никто лишний не подслушал. Уже одно это было нехорошим знаком. После такого вечера мальчишка должен был светиться от гордости, а у него лицо стояло хмурое, будто он не чудо видел, а пожар в собственном доме.

— Что? — спросил я тихо.

Он крепче прижал к груди кофр и ответил почти шепотом:

— Про камень говорят.

— Кто?

— Да уж нашлись. Вон те… и те еще. — Он не ткнул пальцем, молодец, только глазами показал на кучку у стены. — Болтают, что он фальшивый.

Я не удивился, даже обрадовался. Ведь это как раз тот случай, когда зависть ведет себя предсказуемо. Если человек видит вещь лучше той, на какую сам способен, у него всегда два выхода: признать чужое мастерство или объявить изделие обманом. Для самолюбия второй путь, конечно, слаще.

— И что именно болтают? — спросил я.

Прошка помедлил, точно ему самому противно было повторять.

— Что настоящий зеленый камень так играть не может. Что это либо стекло хитрое, либо подложка какая-нибудь. Один сказал — посеребрили, другой — крашеный кристалл. А еще…

— Ну?

Он поднял на меня глаза.

— А еще что теперь баронства вам не видать. Что государь такого обмана не простит.

Вот это уже было любопытнее. До титула еще добраться надо, а я не имею привычки делить шкуру медведя, который пока бегает по лесу. Интереснее было другое: шепоток успел связать камень и с ремеслом, и с будущей милостью. Значит, били не наугад. Били туда, где слух мог отравить в долгосрочной перспективе.

Я перевел взгляд на зал.