Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 7)

— Кто именно? — спросил я.

— Все понемногу, — ответил он. — Одним понадобятся ваши камни, другим — ваши выдумки, третьим — ваши нервы. После такого человек уже не принадлежит только своим заказчикам.

— Я и прежде им не принадлежал, — сказал я. — Просто теперь это заметили даже те, кто обычно смотрит мимо.

Борис усмехнулся.

— Тем хуже для них.

Сергей внимательно нас слушал. Иван Матвеевич тоже, и мне это нравилось все больше — не перебивает и не перетягивает разговор на себя. Такие люди ценны уже тем, что умеют не мешать мысли.

— Архангельское после всего этого, — продолжал Борис, — кажется мне все менее пригодным для одной только хозяйственной жизни.

— А оно никогда для нее одной и не годилось, — сказал я.

— Вот и я о том. У нас там, Иван Матвеевич, есть вещи занимательнее прогулок по аллеям.

— Верю охотно, — ответил тот. — Об Архангельском теперь говорят чаще, чем о некоторых полках.

— Полки там тоже в каком-то смысле будут присутствовать, — сказал Борис уже с заметным удовольствием.

Сергей перевел на него взгляд.

— Что это значит?

Вот тут я и насторожился. Что-то Юсупов-младший слишком разоткровенничался. Или это намеренно?

Борис поймал мой взгляд и, надо отдать ему должное, не стал играть в загадочного хозяина тайн. Сказал просто:

— У Григория Пантелеича в одном из помещений планируется занятная штука. Кто военной темой интересуется, того оттуда потом за уши не оттянешь.

— Что за штука? — спросил Сергей.

— Карты, — ответил Борис. — Большие. На столах. С отметками, линиями, позициями. Можно двигать полки, прикидывать марш, спорить, где ошибка, где ловушка, где снабжение развалится, а где противник упрется в реку и сам себя закопает. Думаю, будет затягивать хуже картежного стола.

Вот теперь Сергей оживился уже открыто.

— Военные карты?

— Рабочие. — Вмешался я. — Для людей, которым интересно как идет полк, где встанет, чем будет есть и где погибнет, если им командует дурак.

Иван Матвеевич коротко рассмеялся.

— Полезное занятие для молодых людей. Особенно если оно хоть в чем-то лечит от любви к мундирам.

— Мундир, — сказал я, — сам по себе никого не портит. Портит уверенность, что мундир уже означает ум.

Сергей опять спросил сразу по делу:

— Это вроде учения?

— Лучше, — ответил Борис. — На настоящем учении ошибка обычно дорого стоит. А тут сперва можно ошибиться на карте и уже потом, если голова не пустая, понять почему.

Мне нравилось, как он это подает, показывает вещь как она есть — умное, полезное развлечение, за которым прячется совсем не развлечение.

Я задумался. Не надо с такими, как Сергей, говорить о будущей судьбе России, о долге, о тайных обществах и прочей сладкой дряни, которой молодые головы любят травиться от безделья. Надо давать им дело, среду, круг людей, в котором острый ум получает работу. Кажется, именно этим сейчас и занимается Юсупов. Ай, да хитрец.

Сергей тем временем смотрел во все глаза на Бориса.

Это было особенно полезно. Потому что мне нужно было свести его с уже готовой орбитой. Чтобы дальше притяжение работало через их собственный интерес.

— Часто вы там бываете? — спросил Сергей у Бориса.

— Когда могу, — ответил тот. — И всякий раз жалею, что не могу чаще. У нас там, еще много такого, от чего молодой человек быстро поймет: жить можно не только между плацем и балом.

Иван Матвеевич покосился на сына с осторожностью. Он явно заметил, что разговор зацепил юношу всерьез.

— Вы, князь, с большой охотой развращаете молодежь, — сказал он.

— Упаси Бог, — ответил Борис. — Я всего лишь предлагаю ей не скучать там, где можно чему-нибудь научиться.

— А чему именно? — спросил Сергей.

Теперь я ответил сам.

— Смотреть. Считать. Не верить первому впечатлению. Не путать красивое с полезным. И еще — не думать, что все важное уже придумано до тебя.

Он согласно махнул головой.

— Если отец позволит, — сказал Сергей после короткой паузы, — я бы с удовольствием посмотрел Архангельское.

Иван Матвеевич посмотрел на него, потом на меня, потом на Бориса.

— Сперва, — сказал он спокойно, — надо пережить этот вечер и не дать Петергофу окончательно превратиться в ярмарку чудес. А там видно будет.

Ответ умный, ни «да» ни «нет». Человек просто отложил разговор.

Мне этого было довольно. Борис тоже понял все как надо.

— В Архангельском, — сказал он, — двери никого насильно не держат. Кто приезжает из пустого любопытства, тому быстро становится скучно. А кто любит настоящее дело, тот обычно находит, чем занять голову.

— Это я запомню, — сказал Сергей.

Просто принял к сведению, отложил. Такие люди полезнее прочих, они не вспыхивают, а начинают думать. Порода человека узнается по тому, когда он считает нужным молчать. А ведь слишком многие болтают не от избытка ума, а от страха, что без болтовни их не заметят.

— А что вы называете делом? — спросил он. — Простите, я не о ремесле одном. Вообще.

Хороший вопрос.

— Смотря для кого, — ответил я. — Для одного дело — это полк провести без лишних потерь. Для другого — дом держать так, чтобы в нем все стояло на своих местах. Для третьего — сделать вещь, которая служит дольше его собственной спеси. А если говорить проще, дело — это то, после чего вокруг тебя становится меньше хаоса.

Иван Матвеевич усмехнулся.

— В этом вы совершенно правы. Молодому человеку полезно видеть службу, хозяйство, производство, людей самых разных состояний. Иначе он вырастает с очень красивыми понятиями и совершенно детской неспособностью приложить их к земле.

— Да и к людям, — добавил я.

Сергей перевел взгляд с отца на меня.

— Стало быть, вы полагаете, что молодому человеку полезно видеть труд?

— Еще как, — ответил я. — Особенно если он хочет когда-нибудь распоряжаться другими людьми и не быть при этом ослом. Человека, который никогда не видел, как вещь делается руками, слишком легко обмануть блеском. Он думает, что приказ и есть созидание. А это, знаете ли, разные ремесла.

Борис, который уже знал, куда примерно разговор свернет, тут же подхватил:

— В Архангельском с этим, кстати, просто. Там очень быстро выясняется, кто способен видеть суть, а кто только любит правильный вид.

— У вас, — сказал Иван Матвеевич, — Архангельское уже второй раз за вечер звучит не как поместье, а как школа.

— Не школа, — ответил Борис. — Школы пахнут наставлениями. У нас там будет скорее место, где от наставлений быстро устают и переходят к делу.

— В Архангельском сейчас и впрямь есть на что посмотреть, — сказал я, обращаясь будто ко всем троим, а на деле, прежде всего к Сергею. — Если Иван Матвеевич когда-нибудь сочтет, что вам это не повредит, и если вам самому впрямь интересно смотреть не только на парадную сторону жизни, — полезное ремесло не грех и показать. Особенно тому, кто умеет смотреть.

Сергей покосился на отца, и я заметил в этом взгляде привычку. Видно было, что дома у них говорят примерно так же, прямо и с памятью о пользе.

Адъютанта я заметил не сразу. И, пожалуй, только потому, что разговор у нас шел хороший. Такие разговоры жалко обрывать, особенно когда только-только нащупал в человеке нужную жилу.

Адъютант двигался через зал и толпа расступалась перед ним сама, от привычки. У людей его породы даже вежливость выглядит служебной обязанностью. Он подошел, остановился на приличном расстоянии, поклонился сперва Ивану Матвеевичу, потом Борису, после чего обратился ко мне: