Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 4)

Это длилось всего мгновение, потом она снова стала Императрицей.

Я же не спешил. Дал императорской матери время самой доиграть мысль до конца. Отказаться от такого дара было невозможно. Отвергнуть камень — значило оскорбить не меня, а саму редкость, сам Урал, сам праздник, саму себя. И, что было приятнее всего, это поняла не только она. Это понял весь зал.

Я мягко закрыл крышку и поднял взгляд.

— Позвольте, Ваше Императорское Величество, поднести вам этот уральский камень как знак того, что в глубинах России таятся силы, способные превзойти привычные сокровища, если найдется рука, умеющая дать им должную огранку.

Мария Федоровна протянула руку не сразу. Сперва она окинула взглядом дочь. Еще раз, потом вновь посмотрела на меня.

И улыбнулась. Вот теперь улыбка была другой.

— Поистине редкостное подношение, мастер, — сказала она. — Вы умеете удивлять.

Сказано было мягко. Почти ласково. Зал тут же расслабился на полтона: все поняли, что сейчас не будет раздавливания. По крайней мере, не здесь и не при этих свечах. А мне этой малости было довольно. Сегодня я не искал любви. Мне вполне хватало и малого.

Подоспевший камергер принял у меня коробочку обеими руками, как и полагается принимать вещь, которая внезапно стала важнее подарков половины присутствующих. Я отдал камень без задержки. Жалко? Разумеется. Только жалость к хорошему камню — это роскошь мастера, а не слабость. Заплатил и заплатил. Зато цена вышла честной.

Сделав шаг назад, я вернулся в тень, откуда меня только что пытались вытащить на показательную порку. Там, у края, стоял Прошка с кофром и глядел на меня такими глазами, что я едва удержался от смеха. В нем читались и ужас, и восторг и то почтительное безумие, с каким мальчишки смотрят на фокусника, вдруг оказавшегося настоящим.

Не надо, ученик, подумал я. Это не фокус, а ремесло, доведенное до правильной минуты.

Я еще раз обвел взглядом зал. Да уж, Толя, навел ты шороху.

Все уже успело перемениться. Еще недавно меня готовы были записать в ловких выскочек, которых полезно держать поближе к заказам и подальше от серьезных решений. Теперь им пришлось переделывать мнение на ходу. Неприятное для них занятие, приятное для меня. Я видел это по лицам. Я позволил себе внутренне выдохнуть.

Удавка, приготовленная для моей шеи, обернулась поводком, который сегодня не затянут. Может, позже она еще попробует. Наверняка попробует. Только теперь делать это придется осторожнее. Потому что мастер, сумевший одной рукой пересобрать лицо великой княжны, а другой — зажечь в тронном зале уральский огонь, уже не годится на роль мелкого придворного жулика.

И вот это было самым приятным итогом.

Глава 3

Я сделал шаг назад, уступая место камергеру, и только после этого позволил себе тот самый внутренний выдох, который снаружи не должен был заметить никто. Коробочка с демантоидом ушла из моей руки в чужие, положенные ей руки. На миг мне стало почти пусто на пальцах, если можно так выразиться. Неприятное чувство. Хороший камень не любишь выпускать без причины. С другой стороны, причина только что была более чем уважительная.

Зал вокруг меня еще держал на себе «послевкусие». Это всегда видно. Люди уже начинают двигаться, уже возвращают лицам приличное выражение, уже вспоминают, как положено держать веер, бокал, плечи и подбородок, а воздух пока стоит немного иной, чуть разреженный, будто после грозы. Музыканты на галерее сперва осторожно взяли одну ноту, потом вторую, и только после этого бал опять стал балом, а не местом предполагаемой публичной казни, которая внезапно обернулась моим триумфом.

Лакеи потекли с подносами. Послы снова собрались в удобные кучки. Дамы, забывшие про веера, вспомнили, что им надлежит быть воздушными. Мужчины заново натянули на лица нужные им выражения. Двор приходил в себя довольно быстро. В этом смысле он был похож на ртуть: ударил — рассыпалась, и вот уже опять собралась, будто ничего с ней не делали.

Я с Прошкой отошел к колонне. Центр зала теперь принадлежал не мне. И слава Богу. Слишком долго стоять на свету вредно даже победителю. Особенно победителю.

Екатерина же расцвела. Ее не увели в покои под предлогом усталости, не заслонили добрыми дамами, не растворили в шуршащем шелке свиты. После официальной части она осталась среди света и взглядов. Один этот факт окончательно закреплял то, что я сделал личником. Разовый эффект — еще не победа, ведь победа начинается там, где человек выдерживает все, что идет следом: близкий разговор, внимательный женский взгляд, шепот, сравнение, зависть, нарочитую любезность.

Я следил за ней не слишком пристально, настолько, насколько следует следить за вещью, которую только что пустил в свет. Плечи она держала гордо. Голову — высоко, без перебора. «Волжский лед», наверное так стоит назвать этот личник, все еще сидел как надо, ни блика не там, где надо, ни лишней тени у скулы.

Хорошо. Даже слишком хорошо.

Краем глаза заметил восхищенный взгляд Беверлея, тот стоял возле своих знакомцев, не сводя взгляда с княгини.

И тут мне бросилось в глаза то, что рядом не было Георга.

Муж в такую минуту обязан быть при жене — не по любви даже, а по функции. Стоять рядом, принимать часть взглядов на себя, своим присутствием скреплять картину, служить живой рамой, если угодно. Для этого супруги при дворе и существуют чаще всего. А он где-то потерялся. Не совсем пропал, конечно, ведь такие люди не исчезают бесследно с императорского бала. Наверняка маячил в одной из групп, держал лицо, говорил правильные слова правильным людям. Только возле Екатерины его не было. Наверное сам этот факт больше говорит об их браке, чем что бы то ни было.

Я отметил это почти равнодушно. Просто как еще одну линию трещины. Брак, в котором мужчина в такой момент оказывается вне поля зрения — либо пуст, либо давно живет по иным правилам, чем те, которые я могу понять.

Тем временем вечер входил в следующую фазу. Теперь должны были начаться малые радости двора: музыка ближе к ночи, переходы из залы в галереи, придворные разговоры в каком-то свободном порядке. Там Екатерину разглядят вблизи. Там дамы подойдут почти вплотную, ее будут читать как женщину среди женщин. Для первого явления я дал ей лед. Для этого нужна была бы совсем иная сила.

Иногда я ловлю себя на мысли, что все что случается в жизни — все к лучшему. Значит именно так и нужно было. Я едва не усмехнулся. У меня ведь есть второй личник. И хотя я делал его для того, чтобы закрепить новое слово при дворе, именно сейчас он нужнее, чем потом, про запас.

«Волжский лед» был нужен для большого зала, свечей, трона и послов. А вот для малого вечера уместнее «Виноградная лоза». Пусть будет такое название у этого личника. «Лоза» чуть женственнее и мягче. Пусть сначала боятся, а потом завидуют. Это даже лучше, чем просто бояться.

Я только успел додумать до конца, как Екатерина сама направилась ко мне. Шла она уже иначе, чем в минуту выхода. Все та же поступь, только внутри нее появилось что-то молодое, едва сдерживаемое, наверное, даже — веселое.

— Вы видели их лица? — спросила она, остановившись близко. Голос ее был тих, чтобы не давать пищу ушам вокруг, и в то же время так живо, что я невольно посмотрел на нее внимательнее. — Нет, вы должны были видеть. Особенно французов.

— Я смотрел не на французов, — ответил я. — Я смотрел на височную ветвь и на скулу.

Она коротко рассмеялась. В ее смехе впервые за весь вечер послышалась молодая, почти девичья радость.

— После бала, — сказала она, наклонившись чуть ближе, — матушка затеяла еще малый вечер в боковой галерее. Музыка, разговоры, ужин в узком кругу. Там они подойдут ближе. Все эти мои ровесницы. Им захочется разглядеть меня не через весь зал.

— Тем лучше, — сказал я.

— Вам и это на руку?

— Екатерина Павловна, мне все на руку, пока на меня не смотрит двор.

Она снова улыбнулась, более открыто.

Я добавил:

— Их надо удивить еще раз.

Она вскинула на меня глаза. На этот раз молча. До нее дошло быстрее, чем до меня успело договорить собственное намерение.

— Второй? — спросила она почти шепотом. — Тот что рисовали самым первым? Вы и его успели сделать.

— Бедный ювелир старался успеть к балу, — с легкой улыбкой ответил я.

Екатерина открыла рот, но чуть нервничая, заявила:

— Мастер, вы жестоки. Я собиралась сюда с мрачным ощущением… Собиралась как на казнь. А вы… Вы даже не предупредили, что ваш «личник» готов.

Мне стало неловко, а ведь действительно, мог бы и предупредить. Но тут уж ничего не поделаешь, я настолько увлекся личником, что было не до остального мира.

Я чуть склонил голову.

— Ювелиры — народ увлекающийся, им не понять мыслей монарших особ, тем более столь непредсказуемых.

Екатерина весело фыркнула. Она начала посматривать на смущающегося Прошку, видимо в поисках второго личника.

На миг лицо ее стало совсем юным. Я увидел в ней девчонку.

— Да, — задумчиво заявила она, еще больше смущая моего ученика свои взглядом. — Да. Это будет прекрасно.

Мне кажется, что именно тут я понял, что я вернул этой женщине азарт.

Движение в дальнем конце зала заставило меня обратить на это внимание. Люди медленно и почтительно расступались.

К нам шла Мария Федоровна с наследниками.

Екатерина почувствовала ее приближение раньше, чем я успел что-либо сказать. Живая радость ушла глубже, под гладкий холод «Волжского льда». Именно так и должна была работать хорошая натура, перестраиваться.