Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 42)

— При наличии подобных защитных бастионов факт проникновения выглядит крайне тревожно. Моя интуиция настойчиво бьет в набат.

— Прогнозируете серьезную бурю? — спросил я.

— Констатирую начало активного движения, — парировал Воронцов. — Итог пока туманен. Возможны мелкие пакости, вероятны неприятности. Главное для вас сейчас — выбросить из головы мысли о случайном совпадении.

Крыть этот аргумент было нечем.

Он уже натягивал перчатки, готовясь к отбытию, когда приблизилась Варвара. Остановившись на расстоянии вытянутой руки, она произнесла едва слышно:

— Берегите себя.

— Сделаю все возможное, — пообещал я.

Ее взгляд красноречиво сообщил, что подобная формулировка никуда не годится, однако устраивать дебаты она не стала. Я ее давно знаю и по ее жестав и движениям догадался, что Варвара нервничает, переживает.

Проводив гостей, я встал посреди опустевшей прихожей, вслушиваясь в ритм ювелирного дома. Механизмы тикали исправно. Личный состав цел. Нарушители упакованы. Алгоритмы сработали. Объективно — триумфальная ночь, полностью оправдавшая вложенные в железо и муштру средства. Самое время выдохнуть.

Однако грудная клетка оставалась скованной.

Утро после дурной ночи всегда выдается с привкусом желчи.

Дом уже проснулся, прислуга бегала по своим делам, мадам Лавуазье держала лицо идеальной гувернантки, девочки шептались вполголоса. А в моей собственной голове все еще пульсировали отголоски чужих шагов. Внешний порядок дома диссонировал с моим внутренним маятником.

С самого утра я лично обошел помещения. Убедившись в сохранности рубежей, я строго-настрого запретил раздувать из ночного происшествия сплетни. Главное правило в подобных делах — отучить собственный дом жить в режиме вечной тревоги, иначе скоро начнешь палить из ружья по мышам.

К полудню «Саламандра» вернула свой облик: идеальный свет, сверкающие витрины, бархат, золото. Даже я почти поверил в эту иллюзию абсолютного благополучия.

Затем пожаловали гости.

Сначала по двору прокатился мягкий шорох. Следом неуловимо изменилась атмосфера, общее настроение. Окружающие начали двигаться аккуратнее, чеканить слова, быстрее распахивать двери и вытягиваться повинуясь инстинктам.

Лавуазье вошла ко мне с выражением лица, означавшим предельную концентрацию.

— Их высочества, — доложила она.

Отложив инструменты, я вышел в зал. Екатерина появилась первой.

Одно дело — читать хвалебные письма Беверлея и принимать заочные благодарности, убеждая себя в успехе. И совершенно другое оценивать посадку драгоценности на живом человеке. Насколько органично легла форма, хватает ли баланса, отсутствует ли затаенное напряжение в мимике гордой женщины, которая скорее умрет, чем пожалуется на дискомфорт.

Личник сидел блестяще. Почему-то домашний, тот что сделан не для выходов в свет.

Помимо качественной маскировки шрама, украшение смотрелось естественно. Он не имел статус медицинского костыля или вынужденного протеза, превратился в самостоятельное украшение. Личник полностью сросся с лицом хозяйки, став его полноправным продолжением.

Уловив мой оценивающий взгляд, Екатерина усмехнулась.

— Надеюсь, вы довольны, мастер?

— В этот раз, — медленно произнес я, — вы меня милосердно пощадили.

Ее плечи дрогнули в тихом смехе.

— Изначально мы задумывали эту вещь для сугубо домашних покоев. Однако результат превзошел ожидания.

Я усмехнулся.

— Его вполне можно выводить в свет, — закончила она мою фразу.

Мы обменялись короткими улыбками.

Супруг княгини едва уловимо напрягся, его черты слегка заострились. Сохраняя осанку, герцог Ольденбургский излучал сдержанность, свойственную мужчинам его породы. Его реакция была мне понятна. Наблюдать за тем, как жена расцветает под сводами чужого дома, да еще и ловить искры очевидного взаимопонимания между ней и мастером — удовольствие ниже среднего.

Впрочем, Георг держал лицо, заслужив мою мысленную дань уважения.

— Григорий Пантелеевич, — голос Екатерины приобрел более официальный, ровный тон. — Я предпочла высказать признательность лично, минуя посредников. Ваша работа сопровождает меня ежедневно. Если раньше мои мысли занимала исключительно необходимость скрыть дефект, то теперь я получаю истинное эстетическое удовольствие.

— В данный момент для мастера имеет значение только один фактор, — ответил я. — Отсутствие физической боли.

В ее глазах мелькнула искренняя теплота — редкая реакция аристократа на собеседника.

— Никакой боли. Поразительно.

— Значит, личник удался.

— При ином раскладе наш визит бы не состоялся, — подал голос Георг.

Ему не нравится здесь. Или конкретно я. Пришлось сдержаться от усмешки. Я сделал мысленную зарубку.

— Раз уж мы почтили вашу обитель присутствием, — продолжила великая княгиня, — я намерена предаться давно забытому удовольствию.

— Выбор новых украшений?

— Совершенно верно.

Атмосфера в салоне потеплела. Мрачный осадок ночного вторжения отступил. Возник живой контакт между мастером и будущим владельцем ради которого стоило терпеть все остальные неприятности.

Я направился в павильон с драгоценностями строго дозируя впечатления. Одна из девочек Лавуазье быстренько доставала драгоценности. Изделия подавались поштучно, позволяя княгине смаковать каждую деталь.

Сначала появилась пара легких серег с мягкой дугой и подвесом, играющим светом при малейшем движении. Екатерина взяла одну, повернула к окну, изучая.

— Весьма тонкий штифт.

— Избавляет мочку от переутомления.

Она приложила серьгу к уху, оценила баланс и резюмировала:

— Да, разница ощутима мгновенно.

Следующим стал браслет с модернизированной застежкой, недавно прошедшей обкатку на другом заказе. Замок щелкнул со второй попытки, вызвав у Екатерины неподдельный интерес.

— Ход механизма гораздо мягче.

— Калибровка.

— И закрывается совершенно бесшумно.

— Я старался.

Она наградила меня легкой усмешкой в уголке губ:

— Вы, похоже, категорически отказываете вещам в праве мучить своих владельцев.

— Орудия пыток логичнее заказывать кузнецу, — парировал я. — Моя главная задача — обеспечивать комфорт, иначе украшение превращается в кандалы.

— Вы неисправимы, — покачала головой Екатерина.

Обмен репликами прошел вроде любезно, но герцог уловил искру взаимопонимания. Желваки на его скулах едва заметно дернулись. Я благоразумно проигнорировал эту вспышку.

Очередь дошла до броши. Главная хитрость этого изделия заключалась в сложной геометрии посадки, оттеснявшей на второй план блеск камней.

Екатерина сразу перевернула украшение изнанкой вверх. Подобное внимание к технической стороне — штифтам, балансу и замкам — вызывало у меня глубочайшее профессиональное почтение. Видимо, она интересовалась подобными вещами. Либо ее мать научила некоторым ювелирным хитростям.

Она задумчиво провела пальцем по металлу, оценивая красоту конструкторского решения.

— Беру.

Осмотр остальных изделий протек в спокойном, вдумчивом ритме, начисто лишенном суетливой придворной жадности. Княгиня интересовалась нюансами замысла и практичностью ношения. Взяв одну из цепочек, она вычислила место изменения шага плетения. Я сдержался от удивленного восклицания.

— Здесь ритм звеньев сбивается.