Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 44)

Екатерина вращается в тех слоях политической стратосферы, которые для меня пока затянуты туманом. Да, я умею читать людей, оценивать их амбиции и страхи. Однако династические интриги империи — совершенно иная вода, житейского ума здесь мало. Требуется впитанная с материнским молоком привычка дышать отравленным воздухом высших эшелонов власти. Следовательно, если она разглядела угрозу раньше меня, причина кроется не в моей невнимательности. Просто я еще не оброс нужной шкурой для игр такого калибра.

Взгляд зацепился за строчки.

Тверские дела? Сам по себе завод вряд ли способен плодить могущественных врагов. Для большинства это просто шумное производство. Истинный интерес представляет грядущий потенциал: механизмы, капиталы, массы людей. Формируется принципиально новая сила. Осознание того факта, что вокруг Екатерины, Кулибина и странного ювелира завязывается промышленный узел, способно здорово напрячь тех, кто мыслит категориями государственных потоков.

Правда, картинка опять не складывалась. О реальных масштабах Тверского проекта знали единицы. Круг посвященных узок, лишних глаз почти нет. Или это лишь моя самонадеянность?

Фигура Кулибина тоже добавляла неизвестных в уравнение. Естественно, сам Иван Петрович не мог желать мне зла ни при каких обстоятельствах. Зато вокруг его машин уже наверняка кружили хищники с длинными руками. Для столичного бомонда старик остается забавным чудаком с игрушками. Те же, кто умеет заглядывать в завтрашний день, быстро сообразят — дело пахнет переделом целых отраслей. Хотя нет, это я мыслю категориями не этого века.

Архангельское? Обычная подмосковная усадьба превращается в укрепленный штаб с потайными ходами, чертежами и доверенными людьми. Сквозь прищур профессионального соглядатая подобная активность выглядит подозрительно. Опять же: масштаб явно не тот для панической записки.

А ночная попытка проникновения в дом?

Трое обычных взломщиков не стоят внимания великой княгини. Правда Воронцову их появление показалось странным. А если эти воры и сегодняшний клочок бумаги — элементы одной картины, который я просто пока не способен собрать воедино?

От подобных размышлений стало неуютно.

Выходило, что разрозненные проекты — «Саламандра», связи во дворце, Тверь, кулибинские механизмы, обустройство базы, уроки с князьями — сливаются в единую, структуру. Подобную концентрацию влияния категорически не переваривают ни завистники, ни власть имущие, ни те серые кардиналы, что привыкли считать будущее России своей частной собственностью.

Ладно, что мы имеем?

Первое: Романова не страдает истеричностью. Ей чужды замашки экзальтированных девиц или дешевых интриганок, нагнетающих туман ради красивой позы.

Второе: упомянутые «могущественные враги» стоят на ступень выше привычной столичной своры.

Третье: удар может последовать откуда угодно, поскольку угроза формируется на пересечении сразу нескольких моих интересов.

Четвертое: она явно обладает инсайдом из высшего света, недоступным моему пониманию в силу разницы в происхождении.

Главная же проблема заключалась в абсолютной безликости противника.

Именно это и бесило. Понятный враг означает понятную работу: можно резать, уклоняться, давить авторитетом или договариваться.

Полдня я занимался в мастерской, пытаясь отвлечься от тяжких дум. А ближе к вечеру я снова оказался в своем кабинете. За окном начинало темнеть. Я придвинул к себе текущие документы.

Бумажную работу никто не отменял, Варвара и так зашивается. Мне требовалось разбирать корреспонденцию, делать выписки, планировать завтрашний день. Хотя сосредоточиться на цифрах вряд ли выйдет — мозг упрямо возвращался к исходной точке.

Предупреждение Екатерины нельзя списать ни на придворный политес. Великая княгиня разглядела нечто опасное.

Тяжелые раздумья окончательно вымотали меня, и я вышел из кабинета и спустился в зал, не до бумаг, в таком состоянии ничего путного не получится.

Девочки-помощницы прекратили попусту шуршать юбками, Лавуазье вытянулась в струну. Верный знак: на пороге появилась птица высокого полета, перед которой улей подтягивается сам собой.

Лавуазье быстро подошла ко мне, немного возбужденная: мадам явно принесла на хвосте первоклассную интригу.

— К вам гости, — обронила она.

— Кто же?

— Петр Николаевич Оболенский. В сопровождении светлейшего князя Платона Александровича Зубова.

О как! Неожиданно. Оболенского я давно не видел, зато Зубов весьма колоритная личность. Я направился в центр зала.

Ожидаемо, Оболенский успел заполнить собой максимум доступного пространства. Его натура требовала постоянного движения и непоколебимой веры в собственную исключительность. Он не глуп, просто его эго всегда бежит впереди паровоза.

Зубов заслуживал более пристального изучения. Я окинул его оценивающим взглядом. Лицо имело жесткие черты, движения — тяжеловесную плавность. Зато взгляд был необычным — глаза человека, пережившего колоссальные потери.

Оболенский немедленно включился в любимую роль:

— Григорий Пантелеевич! — расплылся он в улыбке, отдающей самолюбованием. — Имею честь представить вам светлейшего князя Платона Александровича Зубова. Давно обещал продемонстрировать ему вас и ваш удивительный дом.

Слегка кивнув, я отмерил ровно ту дозу почтения, которую требовал этикет:

— Для меня честь, светлейший князь.

Зубов ответил едва заметным наклоном головы:

— Ваше имя звучит далеко за пределами этого города, господин мастер.

Даже так? Любопытно.

— Смею надеяться, заморские отзывы положительно оценивают мою скромную персону, — парировал я.

В глазах князя мелькнуло одобрение.

— Безусловно.

Оболенский радостно загоготал.

Я взял на себя право ознакомить гостей с ассортиментом ювелирного дома. Делая плавные паузы, я подводил их к витринам, демонстрируя последние работы. Опытный мастер всегда нутром чует, где именно стоит задержать внимание гостя. Оболенский будто фонил на заднем плане, вставляя реплики в духе «я ведь еще тогда заметил» или «сразу разглядел мастерство». Его щебетание служило белым шумом. Умный собеседник фильтрует подобную шелуху машинально.

Зубов сканировал пространство. Внимание светлейшего цеплялось за вышколенный персонал, логику выкладки товара и саму атмосферу заведения. Он оценивал идею «Саламандры», превратившейся из ремесленной лавки, в его воображении, в респектабельный дом.

У витрины с мужскими аксессуарами мы сделали намеренную остановку. Ассортимент здесь ограничивался строгим минимумом — устраивать ярмарочную цыганщину в этой нише возбранялось. Солидному заказчику требуется единственная вещь, сидящая на нем как ладно скроенный мундир.

С темного бархата в мою ладонь перекочевал тяжелый золотой перстень. Глубокий цвет камня, строгая боковая гравировка, открывающаяся взгляду при детальном рассмотрении.

— Взгляните, ваша светлость.

Зубов принял украшение. Кольцо скользнуло на палец. Совпал как физический размер, так и масштаб личности владельца. Я сдержал усмешку от подвернувшегося сравнения.

Повернув кисть под лучами света, князь снял перстень и задумчиво взвесил его на ладони.

— Вещь с характером.

— Ей и положено быть такой.

— Вы предпочитаете тихую роскошь.

— Истеричный крик редко прибавляет золоту цены.

Князь усмехнулся углом рта, оценив формулировку.

— Пожалуй, я его заберу.

Оболенский встрепенулся, пытаясь оседлать волну:

— Извольте, Платон Александрович, я всегда говорил, у Саламандры чутье на людей. Мои прогнозы относительно…

— Бесспорно, — бархатным баритоном перебил его Зубов. — Ваша опека над талантами вызывает исключительно искреннее восхищение.

Фраза прозвучала настолько гладко, что Петр Николаевич так и остался стоять с блаженной улыбкой, упустив тонкую издевку. Я благоразумно сосредоточился на упаковке футляра.

Сделку прервала материализовавшаяся из воздуха Лавуазье. Легким жестом она пригласила нас в соседнюю комнату. Красноречивый косой взгляд в мою сторону, намекал на что-то. Интуиция ее не подвела. За кулисами собственного бизнеса я иногда упускал детали, и сейчас она продемонстрировала свой класс.

Накрытый стол заставил меня удивленно приподнять бровь. Фарфор, тонкий аромат правильно сваренного кофе, а рядом возвышалась горка круассанов идеальной формы, с явно хрустящей корочкой. Подобную выпечку можно смело подавать в самых снобских парижских салонах.

Встретившись со мной взглядом, Лавуазье позволила себе микроскопическую улыбку. Мадам праздновала абсолютно заслуженную победу.

Заметив мою заминку, Зубов одобрительно оглядел сервировку:

— Европейский подход.

— Похоже, дом развивается быстрее, чем я успеваю получать доклады, — шепнул я ей.

Лавуазье скромно опустила ресницы.

Вкус кофе превзошел самые смелые ожидания, а выпечка таяла во рту. «Саламандра» сформировала вокруг себя новую экосистему. Здесь вырос закрытый клуб, где искушенную публику принимают с легкой, почти небрежной роскошью. В столице подобный уровень сервиса стоит баснословных денег.