Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 25)

— На обе стороны. Одни требуют невозможного, другие с радостью эту халтуру отливают в золоте.

Варвара искренне рассмеялась.

— Прекрасно. Знала, что стоит заговорить о ювелирных делак и вы вернетесь к жизни.

Я хмыкнул.

— Это банальное профессиональное раздражение.

Она улыбнулась. Ощущение, будто полночи мою голову использовали вместо наковальни для чужих бед, растворилось. Беседа о ремесле сработала, сложные вещи снова разбивались на простые аксиомы: если конструкция неудобна, она плоха. Если колье шикарно смотрится только в бархатной коробке, а на человеке превращается в пытку — грош ему цена.

Мы еще немного попикировались о крайностях моды. Обсудили маниакальную тягу к тонкости ради самой тонкости и страсть к тяжеловесной «древности», под гнетом которой женщина выглядит придавленной собственным благородством. Варвара в красках описала браслет одной знакомой, требующий для надевания усилий двух служанок. Я парировал историей о заказчице, неделю щеголявшей со стертыми в кровь ушами, продолжая твердить мантру «зато необыкновенно хороши». На этом мы хохотали уже совершенно искренне.

Варвара заполняла утренний эфир пустяками, целенаправленно вытягивала меня на свет за шкирку, как котенка из-под шкафа. Кстати, что-то Доходяги не видно. Уже неделю не появлялся.

Опустив чашку, я посмотрел на собеседницу:

— Вы ведь все это нарочно.

— Разумеется, нарочно, — спокойно ответила она. — Вас после таких дней категорически нельзя сразу пускать в дела. Вы начинаете кусаться.

— А сейчас?

— Сейчас вы уже почти человек.

— Почти?

— Не обольщайтесь. До окончательного превращения вам нужен еще завтрак и хотя бы одна хорошая шутка.

— Тогда мне придется срочно придумать шутку.

— Не трудитесь. Это вам вредно с утра.

Тут я рассмеялся в голос.

Быстрые, тяжелые шаги в передней не оставляли сомнений в личности визитера.

Американец вошел тихо. Выглядел граф откровенно скверно: покрасневшие глаза, осунувшееся лицо и резкая моторика. Тем не менее, отвесив учтивый поклон Варваре и коротко кивнув мне, Толстой опустился на стул с графской вальяжностью. Посторонних этот контраст неизменно сбивал с толку — скандалист с убийственной репутацией владел светским политесом в совершенстве.

— Доброе утро, сударыня. Григорий Пантелеич.

— Доброе, граф, — отозвалась Варвара. — Выглядите вы так, словно нынешнее утро обошлось с вами крайне сурово.

— Оно еще не успело, — парировал он.

Пододвинутая мной чашка опустела наполовину в один присест. Горячий чай требовался ему исключительно как топливо для поддержания жизнедеятельности, безо всяких мыслей о гастрономическом удовольствии.

— Прошка как?

В дверном проеме нарисовалась Анисья. Услышав знакомый бас, она замерла на пороге, нервно вытирая руки о передник.

— Оклемается, — кивнул я. — Уже тяготится своим положением. Кашляет, сидит еле-еле, зато в глазах так и читается готовность удрать в мастерскую при первой возможности.

Анисья возмущенно фыркнула:

— Я ему так удеру — на неделю забудет, в какую сторону бежать.

Толстой спрятал усмешку в чашке, Варвара едва заметно улыбнулась.

— Следовательно, пойдет на поправку, — резюмировал граф.

Из коридора донесся новый звук шагов. В проеме вырос один из людей графа и вполголоса отрапортовал:

— Ваше сиятельство. У ворот экипаж. Неприметный. Дама желает видеть господина Саламандру.

Мы с Толстым обменялись короткими взглядами. Варвара бесшумно поставила чашку.

— Даже чай допить не позволили, — буркнул я.

На крыльцо мы вышли вдвоем. Посреди двора разместился максимально безликий возок — идеальный транспорт для тайных поручений. Отсутствие гербов на дверцах, темная упряжь, никаких лакеев на запятках. Подобная колымага растворяется в городском потоке, не оставляя зацепок для чужого глаза.

Возница сидел на козлах каменным изваянием. Иван уже занял позицию поодаль, молчаливо сверля экипаж настороженным взглядом, обоснованно ожидая подвоха от любого незваного гостя. Увидев нас, возница соскочил со своего места и открыл дверцу.

На подножку шагнула Аннушка.

Девушка явно торопилась, что и сыграло с ней злую шутку. Край подола зацепился за кованую ступеньку, сапожок предательски скользнул по влажному дереву. Прежде чем я успел среагировать, Толстой рванул вперед. Он подхватил ее на голых рефлексах.

Аннушка мгновенно обрела равновесие; граф столь же стремительно разжал объятия. Весь инцидент уложился в несколько секунд, правда в воздухе повисла неловкость.

Девушка справилась с замешательством первой. Одернув плащ, она поблагодарила графа и вскинула на меня глаза:

— Григорий Пантелеевич, ее высочество требует вашего присутствия.

Толстой никак не прокомментировал ни инцидент, ни само приглашение Екатерины. Обычно Американец заполнял любую паузу дерзкой шуткой, сейчас же словно проглотил язык.

— Прямо сейчас?

— Ни минуты промедления.

Поймав мой вопросительный взгляд, Толстой коротко бросил:

— Поезжайте.

Вполне логично было ожидать, что граф прикажет седлать коня, напросится в попутчики или предложит эскорт. Вместо этого он остался стоять на месте.

Аннушка тем временем отчаянно буравила взглядом пуговицу на моем сюртуке, старательно игнорируя присутствие графа. Все это было очень странно.

Мысленно я хмыкнул. За Толстым числился изрядный список грехов и безумств, впрочем, столь откровенной юношеской робости в его исполнении мне наблюдать еще не доводилось.

— Иван.

Мой богатырь уже шагал к карете.

На крыльцо, кутаясь в шаль, вышла Варвара.

— Очевидно, воронцовский фарфор сегодня останется без вашего внимания, — произнесла она.

— Заверьте Алексея Кирилловича, что манкирую приглашением супротив собственной воли.

— Непременно.

Подхватив плащ и натягивая перчатки, я кивнул Аннушке.

Девушка скользнула в салон.

Заняв место на жестком сиденье, я стукнул набалдашником в пол. Иван ловко запрыгнул на запятки. Сквозь мутное стекло мелькнула Варвара на крыльце и застывшая фигура графа со сцепленными за спиной руками. Мне кажется, что он провожал взглядом не мою персону.

Дорога прошла почти в полном молчании.

Сидящая напротив Аннушка, аккуратно сложив руки на коленях, отвечала исключительно на прямые вопросы. Дело было не в природной холодности, а в крепкой придворной выучке. Если Екатерина приказала доставить меня быстро и без огласки, значит, дорожная болтовня отменялась.

Через какое-то время карета мягко покатилась сквозь Павловский парк. После городской суеты и домашней кутерьмы окружающий пейзаж казался специально сконструированным для усмирения нервов: спокойная гладь прудов и уединенные павильоны, созданные для бесед без свидетелей. Однако, как водится в подобных местах, за идеальным фасадом непременно скрывалась червоточина. Фигуры калибра великой княгини не выдергивают людей спозаранку ради обмена светскими любезностями.

Возница натянул вожжи у дальнего павильона, надежно укрытого плотной стеной деревьев. Выпорхнув наружу, Аннушка провела меня внутрь. Иван остался в стороне, хмуро поглядывая нам в спину.

Екатерина Павловна стояла у окна.

Первым, что бросилось в глаза, было удовлетворение, именно человеческое торжество. В развороте плеч, в посадке головы, в направленном на меня взгляде читался триумф победителя.