Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 27)

Кончиками пальцев коснувшись воспаленной скулы, Екатерина тихо произнесла:

— Простите, мастер.

Придвинув к себе чистый лист, я вытащил ручку.

— Это будет достаточно легкая конструкция, удобная для нормального существования. Сможете читать, гулять по комнатам, вести долгие беседы. Вы начнете поворачивать голову без напряжения, а кожа получит необходимую передышку.

Подошедший ближе Беверлей одобрительно хмыкнул. Перспектива медицинского компромисса прельщала доктора сильнее монаршего упрямства.

— Здравый подход, — пробормотал он.

Перо пробежало по бумаге, оставляя первые контуры.

— Убираем лишнюю массу, снимаем нагрузку с несущих креплений. Срежем каждый золотник веса, пожертвуем парадностью ради комфорта. Домашний образ обязан дарить покой.

Взгляд Екатерины прикипел к наброску, хотя на листе пока проступал только смутный скелет будущей конструкции.

— И когда будет готово?

— Довольно скоро, при условии, что вы прекратите играть в воина и позволите живым тканям восстановиться.

Она вскинула глаза. Вспышка гнева угасла стремительно.

— Для человека, обласканного вниманием стольких августейших особ, у вас на редкость скверные манеры.

— Компенсирую их исключительной пользой.

— В этом я уже имела удовольствие убедиться.

Беверлей тактично кашлянул в кулак, маскируя одобрительный смешок.

Постучав ручкой по столу, я резюмировал:

— Повторюсь, этот вариант категорически не годится для светских раутов. Чисто домашняя вещь для закрытых покоев и тех редких часов, когда отпадает нужда в демонстрации власти. Если доверитесь моему чутью, буквально через пару дней вздохнете свободнее.

— Через пару дней?

— При удачном раскладе.

Великая княгиня шумно выдохнула. Она не ожидала подобной скорости.

— Спасибо. Приступайте.

Мне кажется она еле сдержала визг в голосе. Женщины — такие женщины.

Едва уловимый кивок в сторону Аннушки послужил сигналом. Она подошла вперед с небольшим подносом. Подхватив пухлый конверт, Екатерина протянула его мне.

Вскрыв бумагу на автомате, я замер, гипнотизируя содержимое.

Сто тысяч рублей. Векселем.

Не часто я такие суммы разом получаю.

Подняв взгляд от бумаги, я качнул головой:

— Это больше, чем необходимо.

— Принимайте, Григорий Пантелеевич, — произнесла она. — Это еще мало, на мой взгляд.

Вексель перекочевал во внутренний карман сюртука. К подобным гонорарам не привыкают, хотя у меня уже были такие.

— А настоящий подарок я приберегла на десерт, — добавила великая княгиня.

— Звучит угрожающе, — хмыкнул я.

— Прекрасно, — улыбнулась Екатерина, — это оказывает, что деньги не испортили вашу натуру.

На этой реплике криво усмехнулся даже чопорный англичанин.

Мой взгляд вернулся к небрежным штрихам на бумаге. Отвлекающий терапевтический маневр перерастал в реальный проект. Будущая конструкция собиралась в сознании, приобретая объем и плотность. Воздушное, незаметное в обиходе устройство. Изобрести красивую безделушку — задача тривиальная, публика клюет на блеск безотказно. Сложнее создать механизм, возвращающий человеку право на нормальное существование.

Снаружи павильона воздух показался чище утреннего. Возможно, просто рассеялся внутренний туман. Кивнув застывшему у экипажа Ивану, я сел внутрь. Дверца щелкнула, рессоры скрипнули, унося нас прочь от обманчиво безмятежных павловских пейзажей.

Обратный путь воспринимался совершенно иначе.

Накатывал мощный рабочий азарт. В воображении уже создавались детали, подбиралась лучшая подложка, перекраивалась система для максимального снижения веса без потери формы. Настоящий творческий зуд, искупающий абсолютно всё.

Фоном к текущим расчетам пробивалась еще одна мысль.

Пневматика. Именно ее я собирался делать, когда «попал» в итоге на пожар Элен.

Сначала — личник. А после — оружие, которое поможет в Отечественной войне.

Глава 13

Оставив за порогом весь мир, я нырнул в свою лабораторию. Внешний шум отрезало толстой дверью. В голове линии переплетались, узлы развязывались, лишний вес уходил в сторону — будто весь обратный путь я сидел за верстаком, методично расчленяя будущую вещь на базовые элементы. Творческий зуд, будь он неладен. Лучшее средство от дурных мыслей и самая надежная форма одержимости.

Прислонив к стулу трость, я попытался отмахнуться от мыслей о пневматике. Насос, ресивер, давление, клапан, ствол… мозги отчаянно рвались в железо, в расчеты, в большую работу, способную однажды сдвинуть историю в сторону. Стоя посреди помещения, я поймал себя на мысленном вычислении объема котла вместо толщины серебряной проволоки.

— Сначала личник, — бросил я в пустоту.

Сработало. Железо нехотя отступило. Понятное дело, насовсем такие идеи не исчезают, однако под руку лезть перестали. Я включил лампы и разжег огонь в камине.

Стянув перчатки на край стола, я выудил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Согретая теплом тела бумага чуть размякла на сгибах. В подобных черновиках всегда кроется больше правды, чем в вылизанных чистовиках.

Расправив непокорный лист ладонью, я уставился в линии.

Лоб. Излом брови. Резкий спуск к щеке — маршрут, с которым предстояло работать, только голый каркас мысли. Личник обязан идти исключительно вдоль шрама — это обязательное правило, впритирку, местами обнимая увечье рисунком, местами перетягивая внимание на себя. Никаких глухих перекрытий и захвата лишней площади.

Рабочий гипсовый бюст Екатерины, прописавшийся на невысоком постаменте у стены, пришелся как нельзя кстати. Повернув его к свету ради резкой светотени на скуле, я задумался. Бумага утаивала рельеф. Плоский штрих на гипсе превращался в извилистый маршрут по пересеченной местности. Вот здесь подъем, тут жесткий перелом, дальше — опасный участок у брови, где пережим превратит изделие в орудие пытки. А ниже начинается щека, живущая собственной физиологией без малейшей оглядки на амбиции ювелира.

Соседство плоского эскиза и объемного гипса сразу обнажило главную засаду. Сделать просто красивую безделушку труда не составляло. Именно это меня и тревожило.

Исключительно красивые вещи почти всегда играют против человека. Они начинают жить ради собственного совершенства. Им критически важно, как они блеснут, как поймают свет, какое впечатление произведут на зрителя. Кожа, мимика, боль и усталость носителя превращаются для них в помехи. Красота, которой тесно в рамках служения, стремительно вырождается в тиранию.

Будущему личнику предстояло стать сугубо домашним, скромным по нраву, созданным для долгих часов за книгой или утренним чаем. Парадная броня обязана сокрушать публику, а вот повседневная вещь должна сливаться с носителем.

Придвинувшись к столу, я взял тонкую полоску серебра из заранее подготовленных запасов. Пальцы согнули металл, прикидывая изгиб на гипсовой щеке.

Я нахмурился. Не подходит. Дело даже не в весе, хотя и в нем тоже. Проблема крылась в самой сути материала.

Металл упрямо диктовал свои условия, требуя уважения к собственной природе. Он жестко держал форму, ведь на крышке табакерки, в броши или ободке миниатюры ему цены не было. А вот на живом лице он выглядел вызывающе прямолинейно. Даже тончайшая пластина моментально выдавала чужеродность. Лицо превращалось в банальную подставку для ювелирного изделия.

Чуть изменив угол, я снова прижал серебро к гипсу. Тщетно. Все же надо вернуться к идее, которой я озвучивал Екатерине.

Спорить с категорически неподходящим материалом — пустая трата времени.

Тонкий шелк и батист выглядели многообещающе — невесомые, податливые, легко принимающие нужную форму. Дав себе несколько минут на иллюзии, я прижал светлый лоскут к линии шрама. Увы, мягкость быстро обернулась бесхарактерностью. На прямом участке ткань еще справлялась, зато на сложном рельефе скулы и брови начала жить собственной мелкой жизнью: пошла складками, провисла, дала слабину. Крошечные недочеты, гарантированно превращающие работу в кустарщину.

Повертев бюст под разными углами света, я окончательно забраковал и эту идею. Через пару часов носки эта податливость обернется банальной неряшливостью. Ткани позволено эффектно драпироваться; держать жесткий каркас ей не по зубам.

Лоскуты отправились обратно в ящик.

Опираясь о край стола, я сверлил взглядом набросок. Нужно все же испробовать все варианты. С другой стороны, гордость мастера восставала против самого логичного выхода. Ювелир, кладущий благородную работу на столь низменный материал, рискует репутацией — по крайней мере, в собственных глазах.

Я криво усмехнулся.

Забавно выходило. Зная цену редчайшим камням и чувствуя металл до оттенка огня, легко споткнуться о собственное ремесленное тщеславие.