Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 26)

— Наконец-то, — произнесла она. — Я уж грешным делом решила, что вы заставите меня томиться в ожидании до заката.

— Никак не смел, ваше высочество.

Ее губы тронула улыбка.

— Я не хотела передавать подобное через третьих лиц, — заговорила великая княгиня. — Вы должны были услышать это от меня лично. Ваш личник… он сработал в точности так, как вы обещали. Сегодня утром я впервые взглянула в зеркало без содрогания. И я категорически не желала, чтобы кто-то другой оказался первым собеседником в этот день.

Во дает. Но ее не изменить. Да и Романовы не из тех, кто терпит посредников в принципиальных вопросах. Ей необходимо было лично зафиксировать мою реакцию, собственноручно сказать то, что она считает особо важным.

— Искренне рад, что украшение сослужило добрую службу.

— Сослужила службу? — Великая княгиня вздернула бровь. — Для человека, вернувшего мне лицо, вы демонстрируете поразительную скромность.

Фраза прозвучала чеканно, без капли женского жеманства. Правда за всем этим крылся нюанс, заставивший меня насторожиться.

Личник сидел не совсем правильно.

Сторонний наблюдатель не заподозрил бы неладного, края личника прилегают аккуратно. Проблема заключалась в том, что я знал эргономику ее посадки. Екатерина держалась с той специфической грацией, которая рождается от физической боли. Микроскопическая скованность шейных позвонков. Едва заметная одеревенелость плечевого пояса. Слишком размеренное дыхание человека, отказывающегося демонстрировать слабость даже неодушевленным предметам.

Стукнув тростью в пол, я подошел ближе:

— Ваше высочество, когда вы снимали конструкцию в последний раз?

Она вскинула подбородок:

— Простите?

— Личник. В котором часу вы его сняли?

Секундной заминки оказалось достаточно для догадки.

— Вы в нем спали.

Она не отвела взгляда. Любая другая барышня отреагировала бы абсолютно по-другому. Екатерина коротко ответила:

— Да.

— С какой целью?

— С той, что я не намерена каждые несколько часов возвращаться в состояние вчерашнего чудовища.

В этом ответе прозвучала вся ее суть, голая воля, которая разрушительна для собственной обладательницы.

Внутри закипела профессиональная ярость на ослиное упрямство, с которым сильные мира сего пытаются дрессировать собственную физиологию.

— Снимайте.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы выбрали непозволительный тон.

— А вы совершаете исключительную глупость. Снимайте немедленно.

Екатерина вытянулась в струну, хотя секунду назад это казалось физически невозможным.

— Мне не нужны нотации.

— Тем не менее вы их выслушаете. Вы вновь пытаетесь проломить лбом стену там, где требуется трезвый подход.

За спиной едва слышно ахнула Аннушка. Для обитателя дворцовых коридоров мои речи звучали как речи будущего висельника.

Голос великой княгини упал почти до шепота:

— Я не стану срывать лицо всякий раз, оставаясь в одиночестве.

Все ясно. Мертвой хваткой вцепившись в возвращенный облик, она панически боялась даже в темноте спальни остаться один на один со своим увечьем.

— Снимайте, — повторил я чуть тише. — В противном случае я снимаю с себя ответственность за последствия.

Выдержав паузу, она коротко бросила:

— Аннушка.

Фрейлина метнулась к госпоже. В четыре руки они принялись снимать личник. При первом же движении металл зацепил кожу, и я прочитал вспышку боли в глазах Екатерины. Естественно, она не издала ни звука. Еще бы, сестра императора. Любая другая пациентка уже зашлась бы криком. А эта всего лишь побледнела.

Когда края личника наконец отделились от лица, я мысленно выдал трехэтажную тираду.

Картина предстала удручающая. Места контакта воспалены, правая сторона откровенно перегружена из-за смещения оси, один из фиксаторов впился глубже расчетного предела. Пока ситуация балансировала на грани терпимого. Еще сутки подобного спартанского режима — и началось бы ухудшение.

— Беверлей во дворце?

— Ждет распоряжений, — пискнула Аннушка и выскочила в коридор.

Екатерина сидела, уставившись в противоположную стену. Передо мной сидел чертовски сильный человек, загнавший себя в ловушку собственной несгибаемости.

Беверлей вошел стремительно. Одного взгляда на пациентку ему хватило, чтобы надеть маску мрачного триумфатора.

— Я предупреждал, — отчеканил доктор.

— Плохо, что вас не послушались, а ведь обещались, — хмуро ответил я.

Екатерина резко вскинула голову:

— Я не потерплю консилиумов за моей спиной.

Англичанин даже не моргнул, ожидая моей реакции.

— На время сна конструкция снимается, — обратился я к медику. — В обязательном порядке. Без поправок на высочайшие капризы.

— Всецело разделяю ваше мнение, — чопорно отозвался Беверлей.

— Вплоть до применения физической силы со стороны штата камеристок.

— Крайне здравая мысль.

Великая княгиня полыхнула гневом:

— Вы забываетесь, мастер.

— Отнюдь. Я кристально ясно осознаю, с кем имею честь беседовать. И ровно по этой причине рублю сплеча. Если вы продолжите спать в личнике, результатом станет очень плачевным. Воспаление, рана, а может и гниение. И вину за этот провал мы разделим поровну.

Она набрала в грудь воздуха для уничтожающей отповеди. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. И тут внезапно весь запал испарился.

Вместо приказа о ссылке прозвучал ровный вопрос:

— Какова альтернатива? Прикажете запереться в четырех стенах?

— Текущий личник — исключительно для парадных выходов. Для домашних покоев потребуется иной личник.

Впервые за все утро она посмотрела на меня как обычная женщина:

— Какой именно?

Я поймал мысль за хвост, размышляя.

— Облегченная версия. Сведенная к минимуму масса. Без парадной тяжести и жесткой фиксации. Тончайший каркас, мягкая посадка. Конструкция для комфортного существования, не для великосветских приемов. Вариант для тех часов, когда отпадает необходимость демонстрировать двору железную волю.

Беверлей одобрительно склонил голову.