Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 23)

Элен пошла навстречу отцу:

— Мой дом сгорел. Придется остаться у тебя на несколько дней.

Вот так, просто констатация свершившегося факта.

Граф приблизился, лицо его осталось каменным. Подобную строгость в нашем отечестве регулярно путают с обыкновенным бессердечием. Подлинное равнодушие всегда оценивает масштабы грядущего скандала. Этот же старик цепким взглядом ревизора прошелся по рукам дочери, оценил бледность лица и мазки сажи на платье, скрупулезно проверяя анализ того, что видел перед собой.

— Сильно пострадала? — глухо обронил он.

— Заживет.

Сместив фокус внимания, хозяин дома уставился на меня.

— Вы, сударь, взяли на себя труд сопровождать мою дочь?

— Именно так. Изначально я предлагал укрыться в моем загородном поместье. Элен рассудила, что возвращение в отчий дом окажется более благоразумным шагом.

Легкий прищур выцвевших глаз мне не понравился. Но мне было все равно, пусть знает, что ей есть куда идти.

— Благоразумным, — эхом отозвался он. — Безусловно. Ульяна! — бросил он возникшей рядом горничной. — Глинтвейну неси в комнаты барышни.

Вздрогнувшие ресницы Элен выдали всплеск эмоций. Девичья спальня, вопреки годам отчуждения, дожидалась хозяйку. Покои избежали участи стать пыльной кладовой. Родовое гнездо хранило память о непокорной дочери бережнее, чем пытался продемонстрировать его суровый владелец. Неожиданно, однако. А старик-то не так прост, оказывается.

Служанка средних лет всплеснула было руками, однако мгновенно задавила испуг. Подхватив Элен под локоть, она набросила на худые плечи шаль. Воспитанная дворня прекрасно чувствует грань, за которой сочувствие превращается в назойливость.

Элен бросила в мою сторону благодарный взгляд, потом перевела его на отца и нахмурилась.

Физический ресурс Элен стремительно иссякал. Железное упрямство, державшее ее в тонусе последние часы, окончательно испарилось, уступив место сокрушительной усталости. Мягко приобняв хозяйку, горничная повлекла ее к ступеням.

— Пожалуйте наверх, сударыня.

Остановившись у лестницы, графиня бросила через плечо:

— Мне нужно лечь. Разговоры подождут.

— Разумеется.

Последний взгляд достался мне.

— Благодарю вас, Григорий.

Знакомая интонация, металлическая.

Я вежливо поклонился.

Она медленно побрела по ступеням. Провожая взглядом ссутулившуюся спину, я немного расслабился.

Тем временем внимание графа было приковано ко мне.

— Извольте назваться.

Я сдержался от колкостей, вот не нравится он мне — что поделать.

— Григорий Пантелеевич Саламандра.

Физиономия вельможи сохранила каменное выражение, присущее людям его круга.

— Наслышан, — процедил он. — Признаться, я предпочел бы совершенно иные обстоятельства для нашего знакомства.

— Целиком разделяю ваше сожаление, граф.

Уголок его рта едва заметно дрогнул в подобии усмешки.

Скупым жестом хозяин пригласил меня в смежное помещение. Компактная гостиная дышала уютом: зев камина, глубокие кресла, тяжелый книжный шкаф. Со стены взирала спокойная дама лет сорока. Вероятно, давно почившая супруга графа. Занять столь почетное место в кабинете могла только безвременно ушедшая, искренне любимая женщина.

Дождавшись момента, когда я войду внутрь, старик обронил:

— Я перед вами в неоплатном долгу, сударь.

— Оставьте. Пустое.

— Отнюдь, — веско возразил он. — Такие долги тяготят мою натуру.

Беседа свернула в прагматичное русло. Отец Элен хотел отдариться за то, что привел Элен. Не знаю, что он там себе нафантазировал, но перечень предложенных благ впечатлял: личный лекарь, свежий экипаж, солидный денежный кредит и любая мыслимая протекция. Граф пытался работать привычными ему рычагами.

Полученные предложения были мной вежливо отклонены. Мой отказ вызвал у графа сдержанное уважение. Аудиенция завершилась взаимным признанием статусов. Старый аристократ убедился в моей надежности. Для меня же окончательно прояснилась роль этого мрачного особняка — безупречный щит для погорелицы. Вполне достойный итог для одной бесконечно долгой ночи.

В этот момент с грохотом распахнулась дверь. К нам вихрем ворвался Николя. Всклокоченный со сна мальчишка излучал отчаяние и надежду.

— Элен здесь? — выдохнул он, проигнорировав любые приветствия.

— В своих покоях, — немедленно отозвался отец.

Юноша рванул к лестнице с проворством испуганного ребенка. Со второго этажа донесся голос Элен, перекрываемый сбивчивой речью брата. Следом раздался странный, надломленный звук — смесь истеричного смеха и сдавленных рыданий. Разбирать слова не требовалось, интонации говорили сами за себя.

Граф устало вздохнул.

— Мальчик питает к ней глубочайшую привязанность, — обронил хозяин.

Бесцветный голос идеально гармонировал с каменным лицом. Вот, наверное, из-за этого я и не выношу этого человека. Мужчины подобной закалки физически не способны обсуждать чувства, даже оставшись наедине с зеркалом.

Я промолчал. Моя миссия подошла к концу.

Коротко поклонившись хозяину, я произнес:

— Оставляю Элен в надежных руках.

Старик ответил:

— Безусловно.

Короткое согласие фиксировало передачу полномочий.

Попрощавшись, я зашагал к выходу. Сверху продолжали доноситься приглушенные голоса. Под сводами особняка пульсировала сложная, изломанная, обремененная грузом прошлых обид семья.

Покинув особняк графа, я вдохнул утренний воздух. Столичная утренняя суета жила собственными интересами, демонстрируя полнейшее равнодушие к недавним чужим трагедиям.

Устроившись на сиденье подогнанного экипажа, я скомандовал Ване править к дому.

С первым же скрипом колес державшая меня на ногах горячка обернулась тяжелой дурнотой. Тело жаждало неподвижности, пока воспаленный мозг продолжал по инерции прокручивать обрывки пережитого. И все же я умудрился провалиться в дремоту, которая закончилась у ворот моего поместья.

Тяжелая карета вкатилась на мою территорию. Позади остались чужие интриги, выжженные своды и высокомерные графы.

Дворовая челядь заметила наш экипаж заранее. Покинуть нутро кареты оказалось задачей не из легких. Мышцы отяжелели, суставы отказывались повиноваться. Распахнувшаяся парадная дверь выпустила на крыльцо Анисью. Женщина кубарем скатилась по ступеням и судорожно вцепилась в мой рукав.

— Слава тебе Господи… живые… — ее голос мгновенно потонул в искренних, безудержных рыданиях.

Подобный накал эмоций выбил меня из колеи.

— Ну-ну, Анисья… будет, — пробормотал я, прекрасно осознавая нелепость собственного тона.

Продолжая мотать головой, она всхлипнула:

— Дворовые принесли вести о поджоге… сказали, вы туда кинулись… а сына оттуда бесчувственным вынесли… Господи, думала, обоих в одночасье сгубило…

Мне стало неловко. Для меня эта вылазка являлась сугубо практической задачей: вытащить собственного ученика из огненной ловушки. Иной вариант развития событий попросту не рассматривался. Зато в глазах Анисьи мое благополучное возвращение вместе с подопечным выглядело подлинным спасением половины ее собственного мира.

Отражать искреннюю привязанность сложнее, нежели отбиваться от салонных комплиментов вельмож или богатых заказчиков.